— А этот? — Михаил указал на Андрея Львовича, занявшего место против Павла и имевшего вид, будто он не просто слушает, а записывает самым тщательным образом, стенографирует в памяти каждое слово, жест, подробность.

Батя не просто вытащил Андрея Львовича и погнал с собой. Он, кажется, прилагал особые старания, чтобы Андрей Львович все время находился рядом, все видел и слышал. Особенно новые персонажи Андрея Львовича захватили. Чудеса вокруг его трогали даже меньше, чем проделки Гоши и забавы и речи Зиновия.

— …Живет Иван так, беду бедует, горе мыкает, но — женился заново, похуже, правда, взял, детишек настрогал, как положено, уж какие там получились, вдруг — бац! Наводнение! Речонка ихняя переплюйка несказанно из берегов разлилась, и все Иванове семейство, и все хозяйство, и всю скотину, и самый дом смыла. Остальным дворам урон нешибкий, а у Ивана — голь да пусть. Да…

— Дай мне что-нибудь выпить, — попросил он, — если после Гоши с Батей осталось.

При контузии пить совсем нельзя, но и терпеть больше он не в состоянии.

— У меня отчетливое ощущение, что все это уже было со мною, — сказала Елена Евгеньевна, передавая коньяк. — Да, я знаю, слышала от других, читала тысячу раз. Ложная память, «дежа вю», синдром «однажды виденного»… Этот лес, тьма, люди у костра. Этот поразительный свет из ниоткуда. Что же с нами всеми будет, Мишенька? Ты знаешь, я почти не боялась там, в подвале, а теперь боюсь. Что будет? Нам с тобой так много нужно сказать друг другу. Об этой далекой стране, где мы были вместе — или только будем? — о песне, нашей песне, да? Ведь у нас еще ничего толком не было… А знаешь, — сказала она, всхлипнув, — у меня там муж погиб, убили, вот…

Он стиснул ей ладошку в ответ. Не открывая глаз, попытался продолжить то, чем был занят, едва Павел объявил привал и стало необязательно заставлять себя идти.

Вновь он обращался к НЕЙ, вызывал огненные строки, и это было как биться в глухую стену. Ни буквы, ни картинки, ни звука.

— …В третий раз наш Иван поднялся. Хоть и года уж не те, и здоровьишко. Отрыл себе такую наполовину как бы землянку, бабешка какая-то колченогая с ним прижилась, глядь — там и робятенок-другой. Хозяйство — курей пара да коза лядащая, огородик… Но тут — во судьба-судьбина! — землетрясение! Сроду в том в дремучем, в нашем то есть, краю ни про какие трясения земли не слыхивали, а тут — на! Треш-ш-шына прошла а-глубоченная! И надо ж такому быть, всех мимо, а Ванькина земля, с козой, женой, ребятами золотушными и огородом — как есть ухнула. Ни вот столечко не осталось на проживание бедолаге, и сам-то уцелел потому — к соседу ходил дратвы занимать, седьмую заплату на обутку мастерить. Тут уж чего делать…

Павел встал, прошел, косолапя, к куче дров, выбрал полено потолще.

— Пашк! Что дурью мучаешься, которое тебе? — сказал Гоша нетерпеливо. — Чем кончилось-то?

Обломок в половину ствола поднял из костра ворох искр. Вернувшись, Павел сел по одну сторону с Андреем Львовичем, который слушал побасенку не так внимательно, как все предыдущее. Может быть, он ее знал.

— Делать, говорю, осталось только идти топиться. Взобрался мужичок на высокий по-над речкой утес, да ведь надо ж узнать, с чего житье-то поломано. Помолиться напоследок тоже. Вот и говорит он так: «За что караешь, Всемогущий! Жизнь моя у тебя на ладони. Грешил не больше других, работал по мере сил, а то и сверх того, добывал хлеб скудный в поте лица. На тебя не возроптал за беды мои, что посылал ты мне беспрестанно. А за что? Теперь вот утоплюсь с горя, какая моя в том вина? Ответь хоть напоследок, а?..» А тот ему сверху и говорит…

Он неторопливо положил кусок мяса на кусок хлеба и прожевал. Хитро прищурился.

— Отодвинул руцею облачко и так отвечает: «Что ж, Иван, твоя правда. Вижу я, хороший ты человек, и беды, тебе мною ниспосланные, в примете на иных грешников, несуразны. Но… — Павел сделал полагающуюся паузу. — Но не люблю я тебя!»

Все помолчали, переваривая.

— А! — сказал Гоша. — Точно, про нас. Га! Ну-ка, где там наши граммчики, остались еще? Молодец, Пашка, а то я тут, правду сказать, как в яме — ни черта достать не могу. Вот выйдем куда-нибудь, тогда уж…

— А мораль? — спросил вполоборота Андрей Львович. — Какую мы видим здесь мораль?

— Такую, что с большим, я извиняюсь, прибором положить мне на то, что кто-то там меня любит или не любит, если за ту любовь приходится расплачиваться собственной шкурой. Самая естественная идея, не правда ли? — Павел снова выдержал паузу. Он перестал придуриваться. — Но и ему с еще большим прибором положить на меня. Или пусть даже — ей, в смысле ЕЙ, Братка. Вот такая здесь мораль, мерсье-дамм, — закончил он в своем обычном тоне.

— Ну, ты разъяснил, — сказал Гоша.

— Но послушайте, это же то самое, о чем я вам и говорил! — воскликнул Зиновий Самуэлевич. Михаил судорожно вздохнул.

«Ну, что же ТЫ! — отчаянно думал он. — Где ТВОЙ обещанный лучик надежды? Или не заслужил я? Никто из них не уйдет отсюда, это я понимаю. Пусть. ТЕБЕ так угодно — пусть. Но оставь хотя бы ее. Ее одну. Оставь, какой бы ни быть ей после того, что ТЫ с нею, с ними всеми сотворишь. Прошу, оставь!»

— Миша, Мишенька, что с тобою? У костра, за разгоревшимся пламенем, Андрей Львович встал во весь рост.