— Что с ним? Почему носилки?

— Черт его знает, — выдохнул Павел, тяжело дыша и отдуваясь, будто носилки с Зиновием Самуэлевичем были неподъемными. Для Паши-то Геракла! Гоша, втиснувшийся сзади, и то выглядел бодрее.

— Пошли мы сигнал ставить, час назад примерно. Мусора натащили три кучи, соляром полили, только зажигалку поднеси. Он спросил, зачем, я ответил. Тут вы. Зиновий вдруг посинел, свалился, я думал — сердце или что. И вдруг загорелось. Само по себе загорелось, и сразу в трех местах. Там не было никого, точно. Понимаешь? А носилки в доме нашлись. Может, для работы понадобились, может, еще нужны будут.

Говоря так, Павел не забывал изображать одышку и безмерную усталость в сочетании с растерянностью. У него получалось очень натурально. Он даже плюхнулся, вроде бы не оглядевшись, на ближайшее откидное сиденье.

Михаила отпустили, дверь захлопнули. Когда Батя произносил слово «работа», они на короткий миг встретились глазами, и Михаил чуть отрицательно качнул головой.

Один из четверых деловито поднял веко Зиновию Самуэлевичу, закатал рукав. Вонзил полевой инъектор. Большой и указательный пальцы сжали мягкое пластиковое тельце, жидкость перетекла в вену. При необходимости такой штукой можно просадить двойной десантный комбинезон. Сказал что-то, за ревом и свистом винта неразборчивое. Переспросить Михаил не успел.

— На связь! — гулко квакнул динамик над головой, пришлось снова перебираться к кабине. Пол дрогнул, надавил на ступни.

«Похоже, этот Андрей собирается меня перегнать», — подумал Михаил. Это показалось забавным. Он качнулся, едва не упал на того, с автоматом, заставив его повернуться и опять убрать ноги. Теперь это было сделано послушно и с большей готовностью. И смотрел тот вниз, как бы палец ему не оттоптали.

Второй уступил свое «место болвана», протянул гарнитуру с одним повернутым наушником.

— Что произошло? — проскрипело в наушнике. — Ваш человек в порядке?

— Нормально. Что-то с сердцем. Помощь уже оказали.

— Не понял.

— Ему сделали укол, спасибо!

— Доктора благодарите.

— Надеюсь, это не яд. Вы подтверждаете свое слово?

— Конечно. Будем на месте через час. Передайте связь пилоту.

Михаил постучал себя по уху, указал на тумблер. Черный шлем кивнул. В правом полушарии носового фонаря плыл лохматый лес. Над ним виднелся тонкий светлый штрих под мерцающим кругом — легкая машина теперь указывала путь. «Алуэтт» Андрея Львовича был вызывающе белого цвета.

Оглядев панели над собой и сбоку, Михаил пожал плечами. Час — это много. Выбравшись из кресла, ушел из кабины. По дороге опять чуть было не свалился на автоматчика, в последний момент выбросив руку, чтобы упереться в борт. Выругался громко и внятно.

Когда наркотик подействовал и глаза Елены Евгеньевны закатились, девушка Нюта ослабила хватку, а Ната выдернула иглу из шеи потерявшей сознание женщины. Втроем — Артур помогал — снесли Елену Евгеньевну вниз, по гулкой решетчатой лестнице.

«Стальной комнате» был придан жилой вид. Продольные скамьи заменены с одной стороны широкой софой, с другой — столиком с парой кресел. Полированные стальные стены завешены гардинами, тканью. Охранник притащил изящный торшер и примостил на стене бра.

— С проводами что делать? Так и бросать через порог?

— Так и бросать — через порог, — огрызнулся нервничающий Артур. — И сделай так, чтоб можно было в два счета разнять и внутрь пихнуть, а дверцу захлопнуть.

Артур не имел разрешения от босса на все в этот момент происходящее. Он действовал на свой страх и риск, по приказу совсем других людей.

Он проследил, как Елену Евгеньевну уложили, поправил легкий плед. Наверху, в столовой, отослал охранника и прошел в комнату, служившую на даче кабинетом. Здесь была сосредоточена вся связь, но Артур не собирался пользоваться ею.

Бездумно уставившись перед собой, он сидел у темного, с мерцающими точками экрана. Лена, на которую он такое продолжительное время оставался настроенным, словно бы исчезла из его восприятия. Превратилась в размытое образование, которое едва теплилось. Четкие штрихи и детали уступили место невнятному пятну, похожему на дрожащие пульсации неисправной газовой трубки. Не в состоянии загореться, она лишь мелко подрагивала лиловатыми намеками на свет и сразу замирала.

Но вот сквозь этот первый слой начали появляться новые образы. Тяжелые рушащиеся плиты, пласты темного камня и грунта. Стены, которые медленно опадали внутрь себя, на их место вставали другие и опять складывались, рассыпаясь в падении. Невидящий взгляд выхватил стройный шпиль, который склонялся, склонялся и наконец грохнулся, ударился оземь… нет, об асфальтовую площадь, нет — о брусчатку, разлетелся на тысячу кусков. Сполохами пламени озарилось колышущееся черное море человеческих голов до самого горизонта. Вспученная и застывшая стоп-кадром водяная гора над россыпью крыш ненастоящего игрушечного города. А над всем этим, в небе цвета гноя — нечто… Твердое облако. Свернувшееся чужое пространство. Кокон. Громадное надколотое яйцо. Оно в широких трещинах, но трещины не расходятся, а наоборот, сужаются, втягивая в свои ломаные зевы дома, деревья, людей, машины, воздух, свет…