Сегодня солнце светит так ярко, что, покинув гараж, я вынуждена ударить по тормозам и проморгаться в попытке привыкнуть к полузабытому зрелищу. Промакиваю салфеткой заслезившиеся глаза и удивленно осматриваюсь. Я совсем не ожидала встретить солнышко на улице февральским утром. Когда гоняешься за операциями, встаешь, как правило, с петухами, и насладиться дневным светом бывает проблематично. Разве что случайно. Или в редкий выходной. Но я себе позволила эту блажь, потому что сейчас мне нужно время подумать, осмотреться, вспомнить о том, насколько прекрасен мир — а стерильная коробка, набитая стальными инструментами, в этом не лучший помощник. Уверена, новость о моей болезни уже разлетелась по всей больнице, и даже Павле Юрьевне не хватит пороху наехать на меня за опоздание. Если что, совру, что обследование проходила. Мне поверят. В конце концов, последние два с половиной года я являла собой образец пунктуальности… и не умирала. Точнее, надеялась, что не умираю, и так будет… еще долго. Видимо, мое долго — это восемь лет. Восемь безбедных лет, за которые шрам из красного превратился в белый. Что ж, пора откатиться назад, настроиться на новый старый режим и радоваться каждой мелочи. Солнцу. Отодвинутому сидению… И больнице, которая щедро разбрасывает по парковке яркие блики.

— Доброе утро, Лина! — радостно (в точности следуя плану) приветствую я девушку за регистрационной стойкой, которая смотрит на меня с плохо скрытым ужасом в глазах. Самое время воспользоваться противным выражением «я же говорила». Так вот, я же говорила, что отношение изменится до неузнаваемости. — Погода прекрасная.

— Привет, — говорит она и нервно сглатывает.

— Как вчерашние пациенты? — спрашиваю, стягивая куртку, и Лина невольно опускает взгляд на мою грудь. О, ориентация у нее вполне традиционная, и впервые в жизни это меня не радует, а раздражает. Интересно, что она пытается на моей груди узреть? Черную метку? Забавно: Лина медик и видит умирающих каждый день, но, если проблемы у врача, — все, разрыв шаблона. Я понимаю, это «элементарно, Ватсон», но и «яду мне» — тоже.

Тем временем, к нам спешит помощь, которую, в общем-то, не ждали. И цель ее — заполнить собой коммуникативные пробелы.

— Добро утро, выспалась, Принцесска? — Издевательски-ласково интересуется мой кумир и учитель. — Надеюсь, да, но ты не переживай: я за это уже наорал на каждого сердобольного в больнице. Они почему-то решили, что если умирают не только пациенты, но и их врач, то пусть отправляют на тот свет всем скопом, и вызывать тебя ни к чему.

— Доброе утро, Андрей Николаевич.

Как вы, наверное, уже догадались, Андрей Николаевич Капранов — один из лучших питерских нейрохирургов, и восхищает меня отнюдь не душевными качествами.

— Утро? Где? Ах да, наверно я сбился с ритма, потому что уже провел операцию. Ту самую, на которой ты должна была мне ассистировать. А раз так, если хочешь попасть на следующую, — с тебя кофе и щенячьи восторги.

— Кофе будет, а вот за фальшивыми восторгами в очередь, — пропеваю, забирая у нашего светилы карту.

Хмыкает. Вообще-то, я не хамка, просто к Капранову нужен особый подход. Он не из тех, кто любит расшаркивания. Ушло некоторое время на то, чтобы это понять, но теперь ладим мы куда как лучше, разве что выглядим по-детски. Он меня по голове надувным молоточком, я его в ответ — из пожарного шланга. Есть чему поумиляться.

— И как же ты оперировать без них собираешься?

— Никак. Можно мне снова в реанимацию?

— Разумеется, — ласково тянет он. — Но только в качестве пациента. Поэтому, выбирай, или ты от своей триады, — последнее слово он выкрикивает на весь холл, погружая его в гробовую тишину, а меня заставляя поморщиться, — загибаешься прямо на месте, либо я сворачиваю тебе шею. Думаешь, среди умирающих ты почувствуешь себя лучше? Ну так я тебе утешу по Шопенгауэру: у нас тут везде реанимация. (Cогласно позиции философа «мир — это госпиталь неизлечимых больных»). Все равны, все умрем. Разница лишь в том, что ты равнее, и угроза твоей скоропостижной кончины заставляет Папу Елисеева осыпать золотом каждого кардиохирурга этой в высшей степени безнадежной страны.

— Тактика впечатляет, — усердно киваю, прижимая к груди карту пациента. — Но поминание вдохновителя каждого начинающего суицидника вас как врача совсем не красит. Мы же, вроде, за жизнь ратуем…

Капранов щурится, явно скрывая усмешку. И весь мир ждет, чем закончился словесная перепалка.

— Золотко, с каждой потраченной на треп минутой, твои мечты о лучших мирах все ближе, так что топай переодеваться, и про мой кофе не забудь.

Боже, это ли не счастье? Мы с Капрановым давно и окончательно нашли друг друга; жаль, что остальные работать с нами отказываются, объясняя это нежеланием слушать перепалки над вскрытым пациентом по несколько часов кряду. Смущало ли поначалу меня такое? Да, разумеется. Но поскольку я вскоре поняла, что Андрей Николаевич не будет зубоскалить, только если ему вставить в рот кляп, решила с неизбежным злом смириться. И… это решение сделало меня большой нейрохирургической любовью наставника.

Но мечты о спокойном, полном взаимных колкостей деньке, весьма утопичны, и прямо с поличным — на мытье рук — нас ловит Павла Юрьевна.

— Отложите операцию. Пять минут назад в центре города обрушилось здание.

— И что? — интересуется Капранов. — Пока всех раскопают… А мы тут быстренько, ты, главное, отвернись.

Павла задыхается от возмущения, а я старательно держу покер-фейс. Тесное соседство с Капрановым и не такому научит…

— Мне нужны все свободные руки!

— О нет, родная, тебе нужны хирурги, которые будут оперировать. Знаешь, что там творится? Мозговые кровотечения, переломы шейных отделов, вытекания серого вещества через нос… Они ждут не дождутся, когда их привезут и уронят прямо в мои услужливо подставленные ладони.

— Ладно, ты останешься, но Елисеева…

— Павла! Она же умирает! — патетично восклицает Капранов.

— И еще две сотни пострадавших! — рявкает наш главврач.