7 января

– Самое подходящее занятие для праздника, - вздохнула я. – Может, завтра?

– А тебе хочется в праздник на эти сумочки любоваться? – Максим кивнул на дежурную синюю сумку и большой пакет из «Домового», куда я сложила вещи Германа. – Давай уж закончим с этим побыстрее.

– Я с тобой.

С полминуты мы с Максимом смотрели друг на друга в упор, как будто играли в гляделки: кто кого.

– Черта лысого, - это начальственное выражение я знала очень даже хорошо.
– Нечего тебе там делать.

– Тогда и ты не поедешь. Вот так. Фамилию его ты не знаешь, к тому же прописан он в Выборге, так что не найдешь.

– Будем бодаться? – улыбнулся Максим. – Хорошо. Для экономии времени… - он посмотрел на меня, словно хотел о чем-то напомнить, и я тихо хихикнула, уже почти сдаваясь. – Для экономии времени пойдем на компромисс. Ты едешь со мной и сидишь в машине. То есть я еду с тобой, ты ж поведешь. Устраивает?

– Ладно, - проворчала я. – Поехали.

Время уже перевалило за обед. Максим пришел утром из академии – с пакетом из все той же пекарни, так что завтрак у нас обошелся без очередного моего кулинарного факапа. Как накануне, когда я пожарила омлет. Мы стояли и смотрели на него – роскошный, пышный.

– Случилось чудо? – поинтересовался Максим. И сглазил.

Как только я сняла со сковороды крышку, омлет мгновенно сдулся и превратился в плоский блин.

– Ничего, - утешил Максим, заметив, что я готова расплакаться. – Если свернуть трубочкой, получится вполне толстенький. Нинка, перестань. Если не будешь циклиться, все получится. Не умерла же ты с голодухи, когда одна жила. А будешь думать, что вот сейчас снова облажаюсь, так и будет каждый раз. В конце концов, из-за этого я тебя точно не разлюблю.

Впрочем, на вкус омлет оказался вполне так съедобный. А на обед, пока Максим отсыпался после смены, я щи сварила. И рыбу пожарила. Которая прилипла к сковороде и порвалась.

– А он точно дома? – спросил Максим, когда я припарковалась на Новосмоленской.

– Я написала, что приеду после двух. Ответил, что ждет. Подожди, - я достала из сумки ключи. – В домофон не звони, увидит – не откроет.

– А дверь откроет?

– Если нет, тогда сам откроешь. Короткий ключ от нижнего замка. Максим, только я тебя очень прошу…

– Не боись, рыба, я же хирург, у меня ручки. Если засажу разок, так с ноги. Больно, но бесследно. Чтобы не побежал в травму побои снимать.

– Максим!!!

Он усмехнулся, подхватил сумки и пошел к парадной.

Рыба?! Это что, намек на обед? Или ласково?

Кстати, вот интересно, я называла его только Максим. Или Фокин. Макс – это было чисто рабочее, причем за глаза. Так мы звали его между собой, с Юлькой и Кристиной. Или тоже по фамилии. В качестве личного обращения почему-то на язык не шло.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать.

Еще пять – и я начну грызть ногти! А еще через пять пойду туда сама.

Ногти грызть не пришлось, к счастью. Максим вышел, сел рядом. С непроницаемым лицом, выражение которого мне было не расшифровать.

– И? – осторожно спросила я, заводя двигатель.

– В порядке. Можешь не беспокоиться, больше он тебя доставать не будет.

– Ты издеваешься? – возмутилась я.

– Ничуть. Ну ладно. Он открыл дверь, начал возбухать, но я ему показал справочку, разъяснил перспективы. И он сдулся.

– Вот прямо так и сдулся? – не поверила я.
– И на это понадобилось пятнадцать минут? Или он тебе кофейку сварил? За мир и дружбу во всем мире?

– Да, прямо вот так. А что долго – так лифт ждал. И вверх, и вниз.

Мы уже подъехали к набережной Макарова, когда Максим вздохнул тяжело, как человек, сделавший нелегкий выбор.

– Знаешь, Нин. Сидел я и думал. Пытался решить… Кстати, как называется задача, не имеющая решения?

– Не знаю. Так и называется, наверно.

– По-английски – infeasible problem.

– А по-французки - probleme infaisable, - машинально перевела я. – И что за задача?

– Давай лучше дома. А то ты за рулем.

– Тогда какого черта? Вот и молчал бы до дома. Говори. А то я буду нервничать и во что-нибудь впилюсь.

– Ладно. С одной стороны, как порядочный и благородный человек я должен помалкивать в тряпочку. А с другой, память имеет такое странное свойство: со временем нивелировать плохое и приукрашивать хорошее. А мне совсем не хочется, чтобы при нашей первой или там двадцать первой ссоре ты подумала: на хрена ж я променяла такого замечательного Герочку на эту скотину? Нос-то ведь зажил уже.