– Да иди ты сюда уже, - Максим сдернул с дивана покрывало и сел на край. – Или тебе доска интереснее, чем я?

– Ну ты сравнил! – возмутилась я. – Это же доска!

Я подошла к нему – медленно-медленно. Сожалея, что белье на мне, скажем так, не самое-самое, чтобы ах какое. Не успела переодеть. И вспомнила рассказ приятельницы Оли о ее незадавшемся служебном романе.

«Представляешь, Нинка, - рассказывала она, - я по нему год с ума сходила. А он даже в мою сторону не смотрел. И вдруг заваливает ко мне в кабинет. Типа за справкой. И дверь на ключик закрывает. Изнутри. И начинает меня дико целовать. И руки под юбку тянуть. А на мне байковые розовые панталоны, как бабки носят. С начесом. Почти по колено. Тогда морозы были под тридцать, жалко придатки-то. Ну… в общем. Извини, говорю, но у меня… это. Так ничего у нас и не вышло. До сих пор жалею».

Я стояла между коленями Максима, а он всю эту беду с меня снимал. И улыбался – совсем не так, как обычно. У меня и так от его улыбки всегда дух захватывало, а уж сейчас… Глаза у него горели от нетерпения и предвкушения, и я тонула в его взгляде – то, чего мне так не хватало в ту ночь… которая, казалось, была так давно.

А еще я потихоньку его разглядывала. Ну что поделаешь, слабость у меня к красивым мужским торсам и задницам. Не совсем чтоб были качки, но с рельефом. Чтобы рука сама тянулась обвести его. У Максима с этим все было в порядке. Не атлет, конечно, да и где ему с таким режимом работы по качалкам бегать, но очень даже очень. Рука, в общем, тянулась, да. И я не видела причин ее удерживать.

А вот задница как раз вызывала вопросы – хотя бы уже потому, что сидела на диване, да еще обтянутая джинсами. Тогда как я стояла перед ним полностью обнаженная.

– Ну и? – поинтересовалась я.

Тональность его улыбки несколько поменялась – стала смущенной.

– Ты ржать будешь, - он закусил губу и опустил глаза.

– Насколько я помню, ничего там особо смешного не было. Все в полном порядке. Во всяком случае, на ощупь. Или у тебя там татуировка похабная?

– Ну смотри, я тебе предупредил, - Максим отодвинул меня, встал и начал расстегивать ремень. – Я, знаешь ли, ничего подобного не планировал. И не ожидал.

Когда он снял джинсы, я захохотала и рухнула на диван. На нем были фиолетовые семейные трусы с Лунтиками.

– А помнишь, как ты мои в больнице обстебал? Со скелетами? Это тебе обратка прилетела.

– Все уже, не над чем больше смеяться, - проворчал Максим.

Я повернулась к нему – и шутки закончились. Он наклонился надо мной, и я потянулась в истоме, отдавая себя его поцелуям и ласкам. И если о чем-то жалела, так только об одном: что проклятая губа не позволяет целовать его в ответ так, как мне бы хотелось.

Теперь все было иначе – без спешки, без чувства вины, без горького «что потом?». Это было настоящее счастье – казавшееся невозможным, долгожданное и все же неожиданное. Каждое его прикосновение отзывалось во мне горячей волной удовольствия, острого, сладко мучительного, нестерпимого. И все равно хотелось большего. Стать единым целым, слиться в одном порыве, проникая, растворяясь друг в друге.

Сбившееся дыхание, пересохшие губы, проступившая испарина. Движения – навстречу, ближе, еще ближе. Тело, сжавшееся в тугую точку за секунду до того, как по нему пробежит сверкающей спиралью судорога наслаждения, а под закрытыми веками вспыхнет ослепительное пламя.

Ленивые, расслабленные ласки – узнавание, изучение друг друга. Ласки, которые постепенно снова становятся жадными, лихорадочно нетерпеливыми, потому что никак не насытиться, не остановиться.

– Без десяти двенадцать, - с удивлением сказал Максим, посмотрев на телефон, когда мы в очередной раз с сожалением оторвались друг от друга. – А шампанское мы в холодильник поставить забыли.

Он встал и пошел на кухню, а я с удовольствием отметила, что с задницей у него тоже все окей. И что я, кажется, снова его хочу. Да что там кажется, определенно хочу. Кошмар…

Шипение, хлопок, энергичный возглас. Хлопнула дверца холодильника, Максим вошел с двумя стаканами, в которых шампанское пенилось где-то до половины.

– Извини, я очень старался, но… Мою кухню завтра тоже придется оттирать. Это все, что осталось. И бокалов нет. Теплое, зараза. Но я льда бросил.

Я втайне порадовалась, потому что пропущенная таблетка занозой сидела в памяти. Пара глотков – еще ладно. И объяснять не придется, почему так скромно. Я твердо решила, что не скажу ничего, пока все не выяснится. А если обойдется, то и вообще не скажу.

Максим нашарил на тумбочке пульт, включил телевизор, и мы даже успели услышать последние фразы президентского поздравления.

– С Новым годом, ВладимВладимыч, - сказал он. – А как Питер?

– Он обещал, что все изменится после Нового года, - улыбнулась я.

– Он знал, - кивнул Максим. – И как, не ревнует?

– Нет. Ты ему нравишься.

Я подумала, что Герман предложил бы вызвать психперевозку, заикнись я о чем-то подобном.

С последними ударами курантов мы чокнулись стаканами, выпили противное теплое шампанское, в котором плавали здоровенные куски льда.