По пути он увидел на бетоне целые кучи гандонов, и это его очень расстроило. Неужели эти парни ничего не понимают? Разве головы им нужны только для того, чтобы в них жрать? Молофья же выходит из вашего "петушка" не только ради удовольствия! Это ж эликсир жизни! Это особый дар, данный Всевышним, чтобы парни могли Его волей брюхатить девок, а те рожать спиногрызов. Давать жизнь, вот для чего нужна молофья, понимаете? Выпускать на землю новых кaрaпузов и выполнять тем самым волю Божью. И очень обидно видеть, когда такое хорошее семя тратится впустую ради простого перепиха. Его нельзя спускать в какой-то дьявольский гандон! Эти резинки, валяющиеся по всей парковке, были все равно что пощечиной Всевышнему. У Луда была мысль собирать их каждый вечер и вытряхивать содержимое в какую-нибудь банку. Потом купить кухонную спринцовку и вводить это семя девкам, вместо того, чтобы трудиться самому. Конечно, может, это и не такая хорошая идея, учитывая, что сейчас полно ходит всякой дьявольской заразы. Просто до слез обидно видеть, как парни растрачивают свое семя, спуская частичку Бога в резиновый мешочек и смывая его в толчок или выбрасывая на грязную парковку...

–  Эй, папаша, за двадцать баксов отсосу так, что обкончаешься.

Луд взглянул на маленькую худышку, выпорхнувшую из темноты. Почти все шлюхи были такими же тощими, как эта, имели длинные прямые волосы и, в основном, маленькие сиськи, за исключением, конечно, его пышногрудой "сентябрьской" девки.

– Похоже, ты крошка, что надо! - обрадовался Луд. - Только иди за мной вон в тот грузовик. Там и развлечемся.

Они забрались в пикап, и не успела она даже спрятать в карман две полученные от него десятки, как Луд тут же вытащил своего "петушка". Разинув хлебальник, девка тут же приступила к работе. Луд решил дать ей немного пососать. Не то, чтобы он собирался тратить свое драгоценное семя на ее "варежку", просто ему нужно было прийти в "рабочее" состояние, перед тем как кинуть вечернюю палку "августовской" девке. Луд знал, насколько это важно. Гораздо проще возбудиться от девки, у которой еще есть руки и ноги, чем от бестолкового, что-то мямлящего торса с дыркой, залитой гелем для смазки. А эта маленькая худышка "смолила его трубку", как заправский кавалерист, по ходу дела нежно лаская его мошонку. Боже, а она сосет, что надо! - мысленно воскликнул Луд.
– Как настоящая машина! Так всю кожу мне с "петушка" слижет! Тут девка перестала сосать и довольно грубо заявила:

– Эй папаша, я поработала. Ты кончать собираешься?

–  Ну, еще немного, крошка. У стариков вроде меня не сразу получается.

Девка снова принялась сосать, на этот раз еще жестче и быстрее, теребя маленькой ручкой его мошонку, словно переполненное молоком коровье вымя. Она заглатывала и лизала, весьма умело обрабатывая его плоть и издавая больше шума, чем пара тысячефутовых гемпширских свиней, бузящих в грязной яме. Потом снова остановилась и заныла:

– Давай, папаша, кончай уже! У меня нет лишнего времени.

–  Да у тебя, крошка, целая жизнь есть, - добродушно поправил Луд, - чтобы свернуть с грешного пути и заняться таким богоугодным делом, как продолжение человеческого рода. Я говорю о том, сладкая, что все в жизни имеет свое предназначение, - и Луд тут же нанес ей сокрушительный удар в затылок пустой бутылкой из-под "Карлинга".

Сунув девку под сидение, он выехал с парковки, с все еще торчащим после классного отсоса "петушком". Ему было даже немного стыдно за то, что ему вскоре придется с ней сделать.

* * *

А делал он это так - спускал их в подвал и заставлял проглотить миску картофельного пюре, густо замешанного на "фенциклидине", чтобы надолго отключить их. Потом заклеивал им глаза, прокалывал уши и "ботомировал" шилом, чтобы их больше ничего беспокоило. Своим полевым стругом, походившим на топор с поперечным лезвием, отрезал им руки и ноги, перед этим обязательно перевязав их у основания крепкой сизальской веревкой, чтобы девки не подохли потом от кровопотери.

Именно это Луд и проделал по возвращении домой с маленькой членосоской, которую подобрал в "Костре". С каждым разом получалось чуть аккуратнее. Луд уже мог оттяпать девке руки и ноги так чисто, что не придерешься. Ему нужен был в первую очередь живой торс. Через пару недель обрубки заживут, и можно будет "чпокать". Теперь она была абсолютно голая. У нее были довольно красивые маленькие сиськи, густой куст волос между ног, и даже маленькая волосяная дорожка, идущая от лобка до пупка, которую Луд всегда считал привлекательной. Вот только единственное, что его не особенно привлекало, это татуировки. Они были у многих девок. Например, у этой каштанки такая находилась над правым соском. Дурацкое сердечко, пронзенное кинжалом. Луду было стыдно за девок, которые так не уважали и портили свое тело. Он считал, точнее знал из книг, что тело является храмом Божьим, и портить его глупыми татуировками это все равно что мусорить в храме, писать на алтаре бранные слова или бить камнями церковные витражи. Но это уже не имело значения, потому что теперь эта тощая каштанка значительно продвинулась к истинному смыслу богоугодной жизни. Однако Луд решил повременить с укладыванием ее в "июньское" корыто. Между тем, он перевязал ей обрубки, чтобы она не подцепила инфекцию. Потом собрал ее руки и ноги и понес наверх, чтобы позднее вывезти за город, предварительно обработав ртутной кислотой. Он поднимался по лестнице, стуча ботинками 11-го размера, как на верхней ступеньке вдруг резко остановился. Перед ним стоял какой-то странный парень в костюме, а в руке у него была большущая пушка, направленная Луду прямо в лицо...

* * *

–  Вот, проклятие! - воскликнул старик в спецовке.

Он замер на верхней ступеньке, как вкопанный. Его руки были тяжело нагружены...

Конечностями, - догадался Типпс.
– Он нес отчлененные конечности.

– Не двигаться!
– Типпс с удивлением уставился на этого сморщенного человечка. Он продолжал держать его под прицелом своего "Глока 17", чья обойма была полна "ремингтоновскими" патронами 9-го калибра. В его голове, казалось, происходили какие-то скрытые расчеты. - Ну же, - сказал Типпс. - Бросай... конечности.

Нахмурившись, старик выпустил ношу из рук. Две руки и две ноги со стуком упали на деревянный пол.

–  Садись в то кресло рядом с комодом. Руки держи на коленях. Будешь со мной, блядь, шутить, и, клянусь богом, я тебе башку отстрелю нахер!

Морщась, старик сел в древнее тростниковое кресло, тут же заскрипевшее под его весом.

– Не произноси бранных слов, и не поминай имя Господа всуе.

Типпс продолжал держать его на мушке.

– Так ты и есть тот парень... мистер Торс.