Все книги, которые Филипп когда-либо читал, работали вместе в его уме, чтобы произвести эти печальные предположения. Хелен рассмеялась и тут же почувствовала, как брат резко высвободился из ее объятий.

– Нет, нет, мой малыш, дорогой, – поспешила сказать она. – Ничего ужасного не случилось.

– Тогда в чем дело? – спросил он с нарастающим нетерпением, которое, казалось, грызло его изнутри, как волк.

– Я не хотела рассказывать тебе все в такой спешке, – сказала она с тревогой, – но ты не волнуйся, мой мальчик. Это то, что делает меня очень счастливой. Я надеюсь, что и тебя тоже.

Он повернулся в ее объятиях и посмотрел на нее с внезапным восторгом.

– О, Хелен, дорогая, я знаю! Кто—то оставил тебе сто тысяч фунтов в год, кто-то, для кого ты когда-то открыла дверцу вагона, – и теперь у меня есть собственный пони. Я могу взять пони?

– Да, – медленно проговорила Хелен, – ты можешь взять пони, но мне никто ничего не оставил. Послушай, малыш, – быстро добавила она, – не задавай больше никаких вопросов. Я тебе скажу. Когда я была совсем маленькой, как ты, у меня был милый друг, с которым я играла целыми днями, а когда мы выросли, мы все еще были друзьями. Он жил совсем рядом с нами. А потом женился на другой. А потом его жена умерла. И теперь он хочет, чтобы я вышла за него замуж. И у него много лошадей, красивый дом и парк, – добавила она.

– А где я буду?– спросил Филипп.

– Со мной, конечно, где бы я ни была.

– Но теперь мы будем не только вдвоем, – сказал Филипп, – и ты сказала, что так будет всегда.

– Но тогда я еще не знала, Фил, дорогой. Он так давно хотел быть со мной …

– Разве я не хочу быть с тобой? – сказал себе Филипп.

– И у него есть маленькая девочка, с которой тебе так понравится играть, – продолжала она. – Ее зовут Люси, и она всего на год младше тебя. И вы будете с ней самыми лучшими друзьями. И у вас обоих будут пони, и …

– Я ненавижу ее, – крикнул Филипп очень громко, – и я ненавижу его, и я ненавижу их мерзких пони. И с этими страшными словами он отшвырнул ее руку и выбежал из комнаты, нарочно хлопнув за собой дверью.

Она нашла его в чулане, среди гетр, калош, крикетных палок и старых ракеток, и они плакали и обнимались, и он сказал, что сожалеет о своем непослушании. Но в глубине души он сожалел только об одном. Он сожалел, что сделал Хелен несчастной. Он все еще ненавидел "этого человека", а больше всего Люси.

Он должен быть вежлив с этим человеком. Его сестра очень любила его, и это заставляло Филиппа ненавидеть его еще больше, но в то же время заставляло тщательно скрывать свою ненависть. Кроме того, он чувствовал, что ненавидеть этого человека было не совсем справедливо по отношению к его сестре, которую он любил. Но не было никаких чувств такого рода, которые могли бы помешать тому отвращению, которое он испытывал к Люси. Хелен сказала ему, что у Люси светлые волосы и она заплетает их в две косы.; и он представил ее себе толстой, коренастой маленькой девочкой, точно такой же, как девочка из рассказа "Сахарный хлеб" в старой продолговатой книжке "Шокоголовый Питер", которая принадлежала Хелен, когда она была маленькой.

Хелен была совершенно счастлива. Она делила свою любовь между мальчиком, которого любила, и мужчиной, за которого собиралась выйти замуж, и верила, что они оба так же счастливы, как и она. Мужчина, которого звали Питер Грэхем, был вполне счастлив; мальчик, которого звали Филипп, изображал счастье, потому что она хотела видеть его таким, но под этим весельем он чувствовал себя несчастным.

И день свадьбы наступил и ушел. И Филипп в один очень жаркий день поехал на странных поездах и в странном экипаже в странный дом, где его встретили странная няня и … Люси.

– Ты ведь не будешь возражать против того, чтобы остаться в прекрасном доме Питера без меня, правда, дорогой? – спросила Хелен. – К тебе все будут добры, а также вы с Люси сможете играть вместе.

И Филипп сказал, что не возражает. Что еще он мог сказать, чтобы не быть непослушным и не заставить Хелен снова плакать?

Люси ни капельки не походила на ребенка из “Сахарного Хлеба”. Правда, у нее были светлые волосы, заплетенные в две косы, но они были очень длинными и прямыми; сама она была длинной и худой, с веснушчатым лицом и яркими веселыми глазами.

– Я так рада, что ты пришел, – сказала она, встретив его на ступеньках самого красивого дома, который он когда-либо видел, – мы можем играть теперь во все, во что ты не можешь играть, когда ты один. Я единственный ребенок в семье, – добавила она с какой-то меланхолической гордостью. Потом она рассмеялась, -только" рифмуется с "одиноким", не так ли?

– Не знаю, – сказал Филипп с нарочитой фальшью, потому что знал это очень хорошо.

Больше он ничего не сказал.

Люси попробовала еще два или три раза начать разговор, но Филипп противоречил всему, что она говорила.