— Ты неправильно меня поняла, — сказала Джийан. — Я не подвергаю сомнению зло деяний в'орннов. Я просто сомневаюсь в так называемой истине Добра и Зла. В жизни нет ничего черно-белого. А в'орнны... мы совсем не знаем их. Я чувствую здесь тайну, которую мы пока не в силах постичь.

— О да. Ты чувствуешь. Наверное, в тебе говорит проклятый Дар.

Джийан отвернулась, скользя взглядом по заснеженным пикам и вспоминая ужасное видение, открывшееся ей три года назад. Это совпало с началом половой зрелости. Стоял прекрасный летний день. Она сажала травы во дворе монастыря... а через мгновение мир вокруг исчез. Сначала девочка подумала, что ослепла. Ее окружала тьма — не темнота ночи или даже пещеры, а абсолютная чернота. До слуха доносились голоса, похожие на шелест птичьих крыльев, но слов было не разобрать. Было страшно, однако, когда видение обрело форму, стало еще хуже. С поразительной четкостью Джийан смотрела на себя словно бы сверху. В странном траурно-белом одеянии она стояла на вилочке, грудной кости нария, перед ней лежали двузубые вилы. На конце правого зубца стояла рамахана в шафрановом одеянии Деа Критан. На конце левого зубца был свирепый в'орнн в боевом снаряжении. Джийан смотрела, как белая фигурка идет к основанию вил, и знала, что должна сделать выбор, что видит развилку на своей жизненной тропе. В'орнн поднял руки, в них сияла звезда; это Дар Сала-ат, предсказанный избавитель ее народа. В видении она пошла налево — к Дар Сала-ату, к в'орнну... Что это значило? Страшная сила и загадочный смысл картины не забывались. Она не посмела рассказать об этом никому, даже Бартте. С тех пор видение не давало ей покоя и, конечно, было истоком необычных, противоречивых чувств к чужакам, которых полагалось ненавидеть.

— В'орнны поработили нас, ослабили, искалечили, — говорила тем временем Бартта. — На своих спортивных играх они убивают нас просто для забавы. Да, Сопротивление существует и продолжает бороться, но оно не может противостоять в'орннам. Чужаки изгнали нас из наших городов, вынудили искать убежища в холмах и горах, мы стали чужими на родной земле. Они перебили тысячи рамахан. Наш монастырь — единственный, оставшийся нетронутым. Ты знаешь это не хуже меня.

Джийан отвернулась от пиков Дьенн Марра, от невнятных образов видения. Густые медно-красные волосы развевались на ветру. Она ласково положила руку на плечо сестры.

— Я слышу в твоем голосе боль и страх. Восемьдесят пять долгих, ужасных лет мы молились Миине, не слыша ответа.

Бартта стряхнула руку.

— Я не чувствую ни боли, ни страха.

— Но они есть, — сказала Джийан еще тише. — Глубокий, постоянный страх, что в гневе Своем Миина навеки оставила нас в руках в'орннов. Ты сама говорила мне об этом.

— Мгновение слабости, болезни, растерянности, — резко ответила Бартта. — Удивительно, что ты запомнила.

— Как же не помнить, сестра? Я люблю тебя.

— Если бы, — вздрогнув, прошептала Бартта. Джийан обняла ее.

— Ты правда сомневаешься?

Бартта позволила себе на миг прижаться лбом к плечу сестры.

— Я не понимаю этого, — вздохнула она. — Даже конары, старейшие из нас, не могут объяснить странное молчание Миины.

Джийан взяла в руки лицо Бартты, посмотрела ей в глаза.

— Ответ ясен, сестра. Он — в нашей недавней истории. Богиня молчит потому, что мы не прислушались к ее предостережению и неправильно использовали Жемчужину.

— Значит, это правда. Миина покинула нас, — прошептала Бартта.

— Нет, сестра. Она просто ждет.

Бартта вытерла глаза, глубоко стыдясь проявленной слабости.

— Чего ждет?

— Дар Сала-ата. Того, кто найдет Жемчужину и покончит с владычеством в'орннов.

Выражение лица Бартты изменилось, стало жестче.

— Это истинная вера или говорит твой Дар?

— Конара Мохха учила меня отворачиваться от Дара точно так же, как нас всех учили остерегаться рапп, потому что они виновны в смерти Матери в день, когда пропала Жемчужина, в день, когда к нам вторглись в'орнны.

— У рапп был Дар, и он привел к нашему падению. — Бартта заметила щель в доспехах сестры, и ее взгляд вспыхнул. Злоба, близнец зависти, пересилила внутренний ужас. — И однако ты не подчиняешься конаре Моххе и используешь Дар.

— Иногда я ничего не могу поделать, — тихо и печально произнесла Джийан. — Дар слишком силен.

— Иногда ты используешь его сознательно, — прошипела Бартта. — Ты оттачивала его тайком, верно?

— А если и так? — Джийан не поднимала глаз. — Порой я сомневаюсь, действительно ли то, что внутри меня, этот Дар, — зло, — прошептала она. — Поздно ночью я лежу без сна и чувствую, как бездна Космоса дышит вокруг меня, и знаю — знаю, сестра, в сердце, в самой глубине души, — все, что мы воспринимаем на вид, на слух, на запах и вкус... мир, которого мы касаемся, — всего лишь частица Целого, существующего где-то еще. Непостижимой красоты. Всем своим существом я стремлюсь дотянуться и познать этот простор. И вот тогда я думаю: как может такое чувство быть злым?

Бартта смотрела на сестру с глубокой завистью. “Что ты знаешь, к чему ты стремишься, — думала она. — Словно я не стремлюсь к тому же и не знаю, что мне этого никогда не достичь”. Ей хотелось сказать что-нибудь умное и язвительное... И тут она заметила хвост. Хвост лорга, прозрачный, как ручей в Большом Воорге, дернулся разок и исчез под плоской, отливающей золотом скалой.

— Смотри туда! — крикнула Бартта и полезла в мелкую канаву. За ней начинался крутой и ненадежный склон из хрупкого сланца. — Ой, сестра, смотри! — Она нагнулась, широко расставив крепкие ноги.

— Лорг! — ахнула Джийан и полезла следом.

— Да. Лорг! — Бартта попятилась, очарованная и смятенная. Лорг действительно был отвратительной тварью. Толстая, покрытая бородавками шкура. Выпуклые водянисто-серые глаза ворочались туда-сюда, словно тварь могла смотреть во все стороны разом. Казалось, он целиком состоит из брюха; голова и ноги маленькие, почти незаметные. Весь какой-то бескостный, похожий на двойной желудок выпотрошенного лемура, и от этого почему-то было еще противнее.

Бартта занесла камень.