– Нет, Дан, не угнетает. Потому что доноры - не люди. Это неодушевленные препараты, если хочешь. Впрочем, нет,- каждый первокурсник мается перед первым своим сеансом в анатомичке, хотя он имеет там дело со свободным, или безоригинальным донором, хозяин которого загинул где-нибудь на любезном твоему сердцу Марсе, где еще нет донорских клиник, или вообще в Пространстве, откуда можно просто не вернуться. Но ведь и триста лет назад первокурсников мучило то, что пропахшие формалином, не имеющие уже никакого отношения к истинной живой матери экспонаты анатомички - это бывшие люди...

– Ты все время хочешь внушить мне, что доноры - небывшие, ненастоящие и никогда неспособные стать людьми объекты...

– Вот именно. Ни-ког-да.

– А ты намеренно не вспоминаешь об этих... объемных снимках пси-структур? Ведь это - единственное, чего не хватает донору, чтобы стать человеком. Вот сегодня у меня сняли такой отпечаток - разве не достаточно наложить его на моего донора...

– О, как кстати, что ты напомнил,- сходи и переснимись. Там брачок. Ни в коем случае не улетай, не переснявшись.

– Ладно, ладно, ты мне зубы не заговаривай! Мне уже внушали сегодня, что на каждом углу меня ждет глубочайшая амнезия - влезу ли я в переменное магнитное поле, или от информационной перегрузки, или методом Пирра, царя эпирского,- ночным горшком по голове... Так? И приволокут меня, бесчувственного, к тебе же в клинику, и достанут утрешний снимок, где вся моя память на одиннадцать часов пятнадцать минут сего белого дня, и наложат на мои бедные опустошенные извилины весь тщательно сбереженный запас моей информации... Так?

– Так. И даже с довеском в виде правил безопасности при работах на поверхности Марса, скажем,- такие вкладыши не противоречат врачебной этике. А действительно, не впечатать ли тебе их заодно, раз уж ты будешь в мнемокресле?

– Стоп, доктор Уэда. Все не так. Не отшучивайся. Ведь ты сейчас признал, что я, вот этот самый я - не нужен! Он перестал быть ценностью, точкой приложения врачебной этики! Ведь у вас есть тело - донор, и душа - запись памяти. Зачем вам ремонтировать меня, весьма поношенную биомашинку, с которой хлопот не оберешься, когда достаточно совместить то, что имеется в ваших кладовых,- и готов новенький Дан Арсиньегас? Дух тот же, тело здоровее врачебная этика должна быть "за", да еще и обеими руками. А может, вы уже так и делаете, а, эскулап Уэда? Может, настоящий Арсиньегас уже валяется где-то в холодильнике?

Сидней устало пожевал губами - очень не хотелось признаваться в ограниченности своего могущества:

– Видишь ли, Дан, вся твоя тирада не имеет смысла, потому что мы не умеем этого делать... Ну да,- совместить тело, а вернее - мозг донора с записью пси-структу-ры оригинала до сих пор не удалось. Почему? Спроси что-нибудь полегче. Вот почему мы не можем спасти пациента, у которого необратимо поражен мозг: переносим мозг донора, работа ювелирная, вживление полное, а как доходит до наложения памяти...

– Отмирание коры?

– Ну, с этим мы умеем бороться. Нет, чтобы тебе было понятнее квазилетаргия. Мозг донора никакими силами нельзя разбудить. Не желает он просыпаться. Не желает!

– Слушай, Сид,- Дан схватил своего друга за лацканы белого халата,слушай, эскулап-недотепа! Во мне взыграл прирожденный экспериментатор, а это верный признак, что решение где-то у нас под носом. Ты говоришь - отпуск? Я беру два месяца, и мы запираемся у тебя в лаборатории. Да не бойся, не буду я приставать к тебе, чтобы ты свел меня на брудершафт с моим донором. Пусть дрыхнет в морозилке, мои печенки-селезенки стережет. Займемся делом, и я клянусь тебе, Сидней Дж., мы эту проблемку расколем! Ну, решайся, увалень!

Сидней Дж. Уэда осторожно высвободил свой халат. Так и есть, лацканы словно корова изжевала. Навязался... экспериментатор.

– Ну, что ты на меня напрыгиваешь?
– проговорил он как можно миролюбивее.На этой проблемке, как ты изволил выразиться, мировые светила - не нам чета! себе лбы порасшибали. И потом, завтра я уезжаю. Стажировка во Всемирном донорском центре. Это месяца два с половиной, не меньше. За это время ты как раз успеешь охладеть к этой проблеме.

Дан свесил голову на правое плечо, задумчиво оглядел Сиднея. Потом то же самое, но уже с позиции левого плеча. Как же мы дразнили его до четвертого класса? "Не напрыгивай на меня..." Ну конечно, Винни-Пух. А вот с четвертого по седьмой его именовали не иначе как Сидней Дж. Мясокомбинат. Потом, естественно, его звали Портосом - это до девятого. А потом никак не звали. Он стал уж так неприметен, несмотря на свой рост и упитанность, что не заслужил даже очередного прозвища. А как тогда звали меня? Естественно, д'Артаньяном, а до этого - Килькой, а после этого - Генеральным конструктором. И вот прошло не так уж много лет, и сидим мы нос к носу - бывший Генеральный и экс-Винни-Пух, и не можем договориться .

– Послушай, Сид,- спросил он простодушно,- я тебе здорово надоел?

– Во как!
– обрадовался тот.- Ну прямо до смерти! И, между прочим, надоел ты мне примерно так классе в восьмом. Когда носился с проектами разных таратаек, а я все смотрел на тебя и думал: неужели мы еще не дожили до такого момента в истории, когда человечество будут в первую очередь интересовать руки и ноги, и только затем - колеса и манипуляторы?

Дан хлопнул себя по коленям и решительно поднялся.

– Баста,- сказал он, направляясь к двери.- Вопросов больше не имею. Хотя нет, вру. Но - только один. Скажи, Сид, этой проблемой занимались действительно серьезно? Можно ли считать, что отрицательный ответ верен на сто процентов?