Коналл молчал, пока обдумывал это. Она считала…

— Тея, — мягко произнёс он, — многие самолёты из алюминия.

— Алюминия? — у неё «ю» прозвучало как «ух».

— Да. Только не алухминий, а алюминий, — подразнил он, пытаясь убрать напряжённое выражение с её лица. Тея не могла винить себя в смерти родителей. Она не улыбнулась на его шутку.

— А маленькие части самолёта? Там может где-то быть чистое железо?

— Чтобы ты заставила самолёт упасть? — Он покачал головой. — Вряд ли, малышка. Ты… — Он не хотел возвращать её туда мыслями, но было важно успокоить. — Ты чувствовала боль или нечто похожее на простуду, когда села на самолёт с родителями в тот день?

Она сглотнула так сильно, что он слышал это.

— Нет, — прошептала она. — Я не знала тогда, но чувствовала себя так, как когда происходит что-то плохое. Шею обжигает и покалывает, сердце колотится, а внутри страх.

Коналл выгнул бровь.

— И ты каждый раз так ощущаешь опасность?

— Ага.

— Но ты не ощущала боль в тот день?

— Нет.

— Тогда твои инстинкты знали, Тея, что с самолётом что-то не так. Не ты причина катастрофы. Просто инстинкты говорили, что самолёт упадёт.

— А если от моих эмоций стало хуже? Я поджарила самолёт Эшфорта, а перед этим разбила лобовое стекло.

Коналл хотел остановить машину и посмотреть ей в глаза, говоря следующие слова, чтобы она видела его уверенность и искренность.

— Тея, ты не убивала своих родителей. Ты пыталась их спасти… не твоя вина, что они не послушали.

Она надолго замолчала, и он думал, что расстроил её. А потом:

— Порой я виню их за это. Они должны были понять, ведь знали меня. Знали… что я другая. Что нужно слушать меня, раз мне казалось, что что-то не так.

Он был рад, что отвлёк её от мыслей о своей вине и спросил:

— Когда они поняли, что ты другая?

— Как только я родилась. Они поняли, что что-то не так после анализа крови. У меня ДНК не совсем человека. Такую ДНК не заносят в базу.

Коналл кивнул.

— И у оборотней так. Врачами и акушерками у нас работают такие же оборотни.

— Умно. Но мои родители были людьми, так что я — загадка. Врачи провели анализ снова, оставили меня в больнице, но после месяцев различных тестов, не обнаруживших, что моя ДНК может вести к проблемам со здоровьем, другой доктор отправил моих родителей домой со мной. И они покинули город. Мама зарабатывала хорошо у Эшфорта, и они переехали в пригород Вестчестера. Мама с папой говорили, что, когда мне исполнился год, они поняли, что я особенная. Я начала говорить предложениями.

Коналл фыркнул.

— Как рано.

— Очень. И я была сильной. Сильнее папы. И… могла двигать предметы.

Он нахмурился не только от информации, но и от трепета в её голосе.

— Двигать предметы?

— Не касаясь их.

Коналл посмотрел на неё, и она с опаской посмотрела в ответ. Он хотел, чтобы она так не делала. Со спокойным выражением лица он произнёс:

— Я не знал, что ты так умеешь.

— Я и не могу. — Она покачала головой. — Уже не могу. Эшфорт не знает об этом. Родители этого так сильно испугались и пытались защитить, так что попросили меня остановиться. Я так и сделала. И годы без применения, казалось, поставили ментальный блок. Но когда сильно волнуюсь, почти могу вновь так сделать.

— Как когда включила свет в отеле вчера?

— Да. Мои родители, видимо, знали, что что-то не так. Папа даже не мог принять, что я была не его. Он доверял маме. И я точно его ребёнок. — Коналл посмотрел на Тею, которая мягко улыбалась. Он посмотрел на её рот, а потом повернулся к дороге. — У меня его тёмные волосы, глаза и улыбка. А мама рыжеволосая.

— Как и моя. — Коналл улыбнулся воспоминаниям. — Как и Калли.

— Я… видела фотографию.

— Где?

Она робко на него смотрела.

— Когда крала деньги из твоего кошелька.

— А, точно. — Он хмыкнул. — Ты ещё тогда сломала мне шею.

— Могло быть хуже.

Он сухо ответил:

— Я в курсе.

Тея ухмыльнулась, но улыбка увяла.

— Мои родители начали искать ответы, и папа стал понимать, что существует другой мир. И, когда я подросла, родители научили меня скрывать и управлять силой. Они запрещали использовать трюки с разумом. Двигать предметы, не касаясь их, и управлять тем, что видели люди.

— Но ты ещё можешь последнее. Почему это, а не телекинез, так сказать?

Тея вдохнула и призналась:

— Потому что я не переставала использовать трюки с разумом, — со стыдом призналась она. — В своё оправдание скажу — я была глупым ребёнком, использовала силу на одноклассниках и учителях. Даже после смерти родителей. Я заставила полицейских, нашедших обломки самолёта, думать, что у меня были раны. Я не помню, как очнулась в обломках. В один миг была тьма, боль от огня, удар, а потом я оказалась в стороне от обломков. Совершенно невредима. Я уже была достаточно взрослой и поняла, что это удивит многих. И заставила их увидеть порез на лбу, сломанную лодыжку и кое-что ещё. Я делала и другое — если я где-то поранилась и быстро исцелялась при человеке, заставляла его думать, что раны и не было. После того, как Эшфорт запер меня в той комнате, я поняла, как неправильно было использовать эту силу. Эшфорт забрал мою свободу, свободную волю. И я поняла, что делала своей способностью то же. Я лишала кого-то контроля над разумом. — Она медленно выдохнула. — Я ещё никому не рассказывала. — Что-то в груди Коналла расцвело от её признания. Тея заёрзала на сиденье, словно ей было неудобно. — Прозвучало так, словно родители стыдились меня, но это не так. Они просто пытались защитить меня.