Постояв на улице еще с минуту над телом убитого, он, тяжело вздохнув, поспешил вверх к Михайловской площади. Поспешил, однако то и дело останавливался и вслушивался, не желая нагнать случайно телегу с красноармейцами и реквизированной дорогой, ценной мебелью.

В дом зашел в начале третьего, окутанный неприятными, сгущенными ночной влажностью запахами неубранных улиц. Снял стеганую ватную куртку, понюхал ее перепуганно. Показалось, что впитала она в себя всё это нервирующее уставшую душу амбре. Снова надел, чтобы согреться. Сил хватило лишь на то, чтобы в печке три полена зажечь, отчего, конечно, будет больше теплого запаха, чем тепла. Но не сидеть же у топки до утра! Штаны Самсон снял, а спать лег в двух парах кальсон и в вязаном свитере, надетом на теплую зимнюю рубаху.

Однако выспаться не получилось. За окном только засерел мартовский жиденький рассвет, как в дверь грубо заколотили. Точно так, как накануне, когда приходили красноармейцы, регистрировавшие швейные машинки, находящиеся в частной собственности. Но тогда после грубого стука прозвучал стук учтивый – от вдовы дворника. В этот раз ее рядом со стучащими, похоже, не было.

Пошатываясь, Самсон вышел в коридор, приоткрыл двери, и тут же его оттолкнули в сторону, а в квартиру что-то внесли. Все это происходило в полумраке. Электричества еще не было, как и солнца за окном, а зажечь свечу сонный хозяин квартиры не додумался.

Но он заметил, что визитерами опять были военные красноармейцы в своих мышиного цвета шинелях. Топот их сапог скапливался в голове, вызывал боль. Самсон прижал под бинтом голую ушную раковину, отступил назад. И тут перед его лицом вспыхнула спичка, и кто-то всмотрелся в его глаза. Этот кто-то, низенький, прищуренный, показался знакомым.

– Здоров, барин! – сказал он. – Мы у тебя были, помнишь?

Самсон кивнул.

– Это пока вещи свои занесли, три ящика. Не чипай! А позже заселимся! Нам командир бумажку дал. Всё по закону!

И он протянул Самсону мятый обрывок бумаги.

В квартире внезапно стало тихо, но на улице за окном заржала лошадь и послышался тележный скрип колес.

Умывшись, Самсон оделся. Спустился на первый этаж, постучал к вдове.

Она уже не спала, встретила на пороге с керосиновой лампой в руке, но в квартиру не пустила.

– Они сказали, что ко мне вселятся! – пожаловался Самсон.

– Ну а что я могу, – вздохнула она. – Может, вашего папеньки друзья какие остались, которые помочь могут?!

– Ладно, извините! – Самсон развернулся, ступил на первую ступеньку, она жалобно скрипнула.

Как только вернулся в квартиру, дали электричество. Под стенкой в коридоре стояли три военных ящика без замков. Он поднял крышку ближнего. Сверху лежала бархатная портьера. Самсон приподнял ее край и увидел серебряный подсвечник, деревянные колодки для обуви, сапожный молоток, коробку фотоаппарата…

Вспомнил о бумажке, полученной от низенького красноармейца. Прочитал: «Сим подтверждаю, что красноармейцы Цвигун Антон и Бравада Федор определяются на постой по адресу Жилянская, 24, квартира 3. Проживатели квартиры обязаны их кормить и обеспечить тремя сменами нижнего белья, не считая двух смен белья постельного». В конце: «Комиссар» и неразборчивая подпись, а поверх нее смазанная печать.

Самсон совсем сник. «Чем же я их кормить буду?» – задался он вопросом.

Пересчитал остававшиеся в доме «керенки», «думки» и карбованцы, нашел еще несколько царских банкнот и монет. Царские, конечно, в Киеве уже давненько не принимали, но кто его знает, деникинцы ведь недалеко и, по слухам, наступают! А сам Деникин – человек царский, если они победят, то и деньги с двуглавыми орлами вернут. Царские банкноты оставались самыми большими и самыми красивыми. И хрустели в руках так, что отдавались в голове хрустом свежего яблока на зубах. «Керенки» и карбованцы не хрустели вообще. И размером больше говорили о кризисе в бумажном деле, чем о своей платежной способности. Хотя и о платежной способности тоже могли размером рассказать, если посчитать, сколько штук карбованцев или «керенок» может на одной царской трехрублевке или даже «катеринке» поместиться!

«А может, надо на работу устроиться? – задумался тут Самсон, понимая, что денег надолго не хватит и вспомнив, как Надежда про свою службу рассказывала. – Она ведь службой не тяготится, нравится ей быть полезной, а еще и зарплату государственную получать! И карточки на хлеб по первой категории, а не по третьей!»

Захотелось Самсону с кем-то из тех, кто к новой власти приноровился, посоветоваться. Доктор Ватрухин для совета не подходил. Было понятно, что он от всего нового прячется. Из тех, с кем Самсон вместе учился, только Бабукин горел революцией, а не тягой к знаниям. Надо к нему на Столыпинскую сходить! Он, как человек, которому Самсон всегда взаймы давал, старую дружбу вспомнит и помощь окажет!

Окрыленный своим решением, Самсон позавтракал овсянкой из чуланных запасов, выпил чаю, упаковка которого, купленная недавно за сто «керенских», своими слонами звала в Индию.

Как стемнело, собрался он было на выход, но тут пришли два красноармейца, которых комиссар с неразборчивой подписью определил Самсону на постой.

– А я уходить собирался, – пробормотал он растерянно, когда они со стуком поставили свои винтовки в коридоре прикладами вниз.

– Да идите, идите! Нам то что! – махнул рукой высокий.