За врача? Военного врача? Понравились мужики в форме и передумала?

Полина, ты оглянись вокруг. Кто твое окружение? Какие у тебя цели? Что ты из себя представляешь? Ты подлая. Высокомерная.

У тебя ничего не получится.

Зачем-то я думаю обо всем этом, когда иду подавать документы в колледж. Мне страшно. Волнуюсь, чувствуя себя здесь чужой.

Вчера я почитала одну книжку и вот что выяснила. В нашем мозге есть область, которая называется миндалевидное тело. В ней хранится информация о том, что нам опасно и вредно. Мне некомфортно, тревожно, может быть даже страшно, как сейчас, и миндалевидное тело мгновенно отдает приказ организму, что надо что-то с этим делать. Немедленно! Хоть что-нибудь, но лишь бы прекратить стресс! Рассказываю простым языком. Быстрее всего включается вегетативка — в кровь впрыскивается адреналин, сердце колотится, ладошки потеют, колени дрожат. Мое тело недвусмысленно подсказывает — тебе плохо, ситуация нестандартная. Действуй уже! А то быть беде! Далее надпочечники начинают шпарить гормон кортизол. Иммунка становится агрессивной, кортизол ее подавляет, дабы она не натворила непоправимых дел. Поэтому после сильных долгих стрессов часто обостряется хроника. Рвется там, где тонко.

Я улыбаюсь.

Все, что происходит с нашим организмом в любой момент нашей жизни, — объяснимо с точки зрения медицины. Медицина манит, чарует. Знания дарят спокойствие.

Никто за меня не решит, что я из себя представляю. Никто не залезет в душу, не вложит в мою голову свои мысли. Пусть пока еще дурную голову, но мою собственную.

Я люблю так, как умею. Изо всех сил, всем сердцем и абсолютно искренне! Пусть я ошибаюсь, пусть иногда фатально, но это моя жизнь, мой путь. За каждый свой промах я отвечаю сама.

И пусть в какой-то момент я и оказалась на коленях. Но знаете что? Это я так встала на ноги.

Моя мама ни разу меня не видела, а я не видела ее. Мое рождение обернулось горем для всей семьи. Любить меня было больно. Никто не знал, пострадал ли мой мозг от наркотиков. Никто ничего не знал, была только орущая малышка и похороны ее матери.

Медицина не всесильна, это тоже нужно понимать.

Я выросла и стала такой, какая есть. Возможно, всю жизнь я просто искала свое место. Мне необходима цель, чтобы продолжать подниматься. Теперь уже не с лежачего положения на колени, а с колен в полный рост. Встать и выпрямить спину.

Я подаю документы девушке в приемной комиссии и произношу:

— На сестринское дело.

Она приветливо улыбается и кивает. Ее теплоту я воспринимаю как очередной знак, что все делаю правильно. Вот так просто — принять решение и следовать ему. Не сомневаясь и больше не мешкая.

Сразу после зачисления Илья дарит мне необычный подарок. Атлас-раскраску по анатомии и цветные карандаши. Теперь в свободное время я рисую, раскрашиваю, запоминая строение организма. Интересный способ, я не знала, что так можно.

Илья сообщил, что бесит неимоверно, когда медсестры тупят на операциях, подают не те зажимы, мешкают, не понимают, что происходит. Единственное желание — втащить, в крайнем случае — наорать. Его слова несколько отрезвляют. Тупить в оперблоке не хотелось бы.

Отец же, узнав о новости, рассмеялся и покрутил пальцем у виска. Его реакция была ожидаемой, но мне все равно захотелось провалиться сквозь землю. Я не стала делиться ни с ним, ни с сестрой, как волновалась, когда подавала документы.

Время шло, я звонила родным все реже. А в те редкие дни, когда приезжала в гости, научилась молчать. Это самое полезное качество для женщины, как утверждает отец Ильи. Он вовсе не злой, просто так шутит. Поначалу я обижалась на его сексизм, но потом привыкла. Да и Даша затюканной не выглядит. У родителей Ильи я бываю очень часто, на даче — так и вовсе каждую неделю. Будущая свекровь, например, может позвонить мне в субботу утром:

— Привет, Полиночка! Что делаешь?

А мне стыдно сказать, что дрыхну, хотя выходной и только девять утра.

— Да вот, Виктория Юрьевна, глажу, накопилось много за неделю, — скрывая зевоту. Сама бросаю взгляд на гору выстиранного белья, сваленного на гладильной доске. Однажды у меня доберутся до нее руки. Честное слово.

— Такая погода чудесная! Илья дежурит, поехали с нами на дачу?

— У меня столько работы…

— Зимой будешь гладить, а сейчас — бери корм Газзи, мы приедем через двадцать минут. Духота невыносимая, в городе сидеть — кощунство.

— Хорошо! Собираюсь!

У нас простые уютные отношения. Я могла бы и отказать, свекровь бы не обиделась.

— Газзи, на дачу поедешь? — кричу. И слышу в ответ радостный лай.

С каждым новым днем я все больше становлюсь Ветровой, и все меньше — Барсуковой. Поначалу меня это немного беспокоило, но Виктория Юрьевна заверила, что так и должно быть. Я выбрала мужчину и согласилась создать с ним семью. Две семьи иметь невозможно, любой девушке рано или поздно приходится выбирать.

И я выбрала. Потому что было немыслимым отказаться от ночей в объятиях любимого человека. Отказаться от возможности написать или позвонить Илье, чтобы услышать приветливый, до сладкой боли родной голос. От его жарких поцелуев и внимательных взглядов, полных теплоты. От его заботы. От разговоров о предстоящей свадьбе и наших будущих детях. От гордости за своего жениха, который становится прекрасным хирургом. И которому руководство пророчит большое будущее.