Какие-то фигуры двигались около огня за сеткой мелкого дождя. Подойдя вплотную, полковник увидел женщину, которая, присев на корточки, подкладывала щепочки в огонь сложенного из битого кирпича очажка. На нем стояли, приткнувшись один к другому, два дочерна закопченных котелка.

На шум его шагов другая женщина, собиравшая щепки под навесом кузницы, подняла голову и выпрямилась, и он увидел немолодую женщину, в рваных мужских сапогах и широкой выцветшей майке с большой дырой от прожога. Женщина подняла на него глаза, и он вдруг ощутил такую беспомощность и страх, что сейчас случится что-то, чему он не может помочь и в чем он виноват, и прямо перед ним были эти глаза, и вдруг женщина схватилась за голову, качнулась вперед, но не сделала шага, а осталась стоять, и только тут его что-то грубо и сильно ударило в сердце, и он понял, что это Шурины глаза, что это Шура, Шура стоит перед ним, веселая, молодая Шура, которую он видел в последний раз смеющейся на залитой светом сцене, - это она стоит, сгорбившись и бережно прижимая к груди мокрые щепки своими окоченевшими и черными от грязи руками. Он шагнул к ней, и тогда она не то что обняла, но отчаянно схватилась за него, вцепилась в него, задыхаясь и напрасно стараясь выговорить что-то трясущимися губами.

Среди женщин началось движение. Кто-то подходил, вглядывался и отходил. К той, что сидела и подкладывала щепки в очажок, подошла девушка с детски белесыми ресницами и такими же белесыми бровями и возбужденно проговорила:

– Слышь-ко? Муж-то у Шуры нашелся. Честное слово. А?

Сидевшая у очага быстро подняла голову и обрадованно, изумленно воскликнула:

– Ой, неправда! Где?

– Господи, да вон же они стоят!

– Да что ты говоришь?
– торопливо поднимаясь с земли и хватаясь за руку подруги, все радостнее и изумленнее говорила та, что сидела у самодельного очажка.

Так, держась за руки, они вплотную подошли к полковнику и молча, с мечтательной улыбкой стояли, будто любуясь происходящим.

Потом, не выдержав, подвинулись еще ближе и с двух сторон полуобняли Шуру, которая всхлипывала, тяжело дыша, уткнувшись в плечо мужа.

– Да что ж ты дрожишь-то, дурешка моя?
– Женщина ласково положила руку Шуре на затылок и вдруг совсем другим тоном обеспокоенно повторила: - Что ты опять дрожишь?

Она низко нагнулась и что-то шепнула Шуре в самое ухо, и Шура сказала: "Да", и полковник почувствовал, как ее руки отпустили судорожно захваченные складки шинели, и Шура высвободилась, оперлась на плечо девушки. Девушка дружелюбно обернула свое белесое лицо и сказала:

– Ничего, это у нее скоро пройдет, тогда она опять к нам придет. Вы за нами не ходите. Обождите немножечко.

Согнувшись и опираясь на подругу, Шура скрылась в темпом квадрате двери кузни, занавешенном двумя рогожами.

– Вы, значит, нашей Шуры муж?
– словоохотливо начала оставшаяся с полковником женщина.

Полковник не видел в наступившей темноте ее лица. Голос был удивительно слабый, немного надтреснутый, но все-таки мелодичный и успокаивающий.

– Почему ее увели, вы не знаете?
– растерянно спросил полковник.

– Нехорошо стало. Да ничего, теперь-то не страшно. Немножко полежит, в себя придет, и так-то лучше будет... Ох, очажок-то мой замирает.

Она поспешно отошла и присела перед трепетавшим среди кирпичей огнем, поковыряла палочкой, осторожно подсовывая новую щепочку, и, щурясь на огонь, продолжала, улыбаясь:

– И как вы только нас нашли? Просто счастье. Мы и мечтать боялись с Шурой про вас. А вы нас прямо на дороге повстречали.

– Вы все вместе были?
– спросил полковник.
– На работах, да?

– А как же! Мы подруги. На торфе были. Мы немцам торф резали-резали, сушили-сушили, а после и подожгли в девяти местах. Все боялись - не разгорится. А он как взялся, так, думали, и сами не уйдем...
– Она покачала головой и тихонько рассмеялась.
– По горящему торфу мы и убежали. В дыму-то ничего не разобрать. Убежали и вот через болота пошли колобродить. Родные мои! Уж мы ходили-ходили, плутали-плутали... Вы знаете, который день мы идем?

– Нет, - сказал полковник и присел около женщины на кучку кирпичей, так, чтобы удобнее было следить за дверью в кузню.

– Ну вот, двенадцатый день... Уж и были-то мы хороши, а тут вовсе стали на ногах пошатываться. Хотим на дорогу выйти, а боимся. Потом уж решились, - так на тебе, никак дороги не найдем. Заплутались. Потом как-то ночью сами, не искавши, на дорогу какую-то наткнулись. Схоронились при дороге и слушаем. И страх такой, хоть обратно в болото полезай. Прошла машина, прошла другая - это вчерашний день было. "Ж-ж-ж!" - и все. То ли наша, то ли немецкая, не поймем, хоть плачь. Потом еще одна, слышим, несется, людей полно и поют. Господи боже ты мой, пение слышно русское, наши бойцы!

– Почему же вы узнали, что бойцы?
– невольно улыбаясь радости, с которой вспоминала женщина, спросил полковник.
– Может быть, пленные или кого угоняют...

– Да нет, - удивилась женщина, - какие пленные! Слышно же: вольной грудью поют... А вот теперь чуть не до самого города дошли, и вот заночевать пришлось, у нас одна разболелась совсем, фамилия Каштанцева. Оглянувшись на дверь, она понизила голос.
– Думаем, она жива не будет. Нет, конечно, не будет. Хоть бы до города ее довести.