– Ну-ну!
– со смешливой укоризной воскликнула Валерия, ей доставлял огромное удовольствие задушевный тон разговора.
– Зачем такой мрачный взгляд на жизнь, это на вас не похоже, вы должны быть жизнерадостной и веселенькой, ведь у вас все так хорошо идет в театре, вы молоды, хороши собой... Наконец, у вас муж. Ведь ему-то вы верите?

– Булаховичу? Верю, конечно... Верю, пока вижу. А с закрытыми глазами? Нет, так никому не верю. А в вас я уверена. Вы столько лет в театре, вас все знают, и все хорошо про вас говорят. Я пришла умолять вас помочь, дайте только слово, что не откажете!

– Ах, боже мой, ну, конечно, я все сделаю, мне самой приятно поделиться всем, что накопилось...

Иван Сергеевич давно уже прохаживался по коридору, и соседи по дороге на кухню шепотом спрашивали: "Пришла?" - и он утвердительно кивал головой.

– А что же вы туда не идете?

– Ну, сейчас у них там свои разговоры. Они друг друга понимают, у них свои интересы...

Дина уже отказалась от предложенного чая и теперь сидела и, быстро доставая из тарелки, грызла крендельки с маком, а Валерия Александровна, задумчиво улыбаясь, говорила:

– Вы, наверное, слышали, что Валентин Иванович собирался в свое время меня выдвинуть, и я разучивала партию Олимпии?

– Да что вы! Как интересно, - хрустя крендельком, сделала большие глаза Дина.
– Подумать только! Ну, это давно было?

– Давно, еще перед войной. Я знала Валентина Ивановича, я свято храню все его указания, удивительные указания, которые он делал актерам на репетициях!

– Вы обязательно мне все расскажете!
– быстро проговорила Дина.
– Я и хочу так сделать, чтоб у нас постоянно было время поговорить, поболтать о чем угодно.

Но Валерия Александровна не сразу поняла, что ее прервали, и, все еще растроганно и задумчиво улыбаясь, продолжала:

– Вы говорите "давно", и правда, давно, но часто это давно кажется мне гораздо ближе, чем то, что со мной было вчера.

– Я у вас все крендельки поела, - сказала Лузовая.
– Вы сами печете? Счастливая, а я так бездарна... Ах, милая, в театре мне многие завидуют, что выдвигаюсь - ах-ах!
– что у меня такой муж и мордочка. А жизнь у меня на самом деле нелегкая. Булахович - ведь он пожилой и избалованный. А какая я хозяйка? Я не могу, я не должна тратить время на домашние дела, на эти дрязги, ведь правда? Вы меня понимаете? И теперь на меня обрушилось еще одно: мне приходится расстаться с моей роскошной Лизкой, и я остаюсь как подкошенная.

– Я ее видела. Такая тихая. Она приносила в театр ваши вещи, да?

– Да, да, да, вещи приносила и с виду такая, а на самом деле грубая и недобросовестная. Булахович видеть ее не может. Словом, Валерия Александровна, никто во всем свете спасти меня не может. Вы моя спасительница.

– Диночка, я что-то не... ведь Лиза у вас была... Она домработница?

– Так это Лиза, а вы будете совсем другое! Вы будете у нас полноправной... полномочной... ну, полновластной хозяйкой дома!

– Я?..
– спросила Валерия.
– У вас?
– отводя в сторону взгляд, чувствуя, что все лицо у нее сейчас начнет неудержимо заливаться краской стыда - не за себя даже, не за Дину, а за невыносимо неудобное, какое-то постыдное положение, которое вдруг изменило все в комнате, переставило значение произнесенных слов, наполнило чем-то тягостным воздух, от чего хотелось скорей убежать и спрятаться.

– Я давно мечтаю о таком человеке, как вы. Я говорила о вас Булаховичу. Показывала вас издали, и он сказал, что вы подходите, а он очень опытный и недоверчивый. Вы подумайте. У вас жалованье совсем маленькое в театре, и на пенсию вы можете хоть завтра, я у администратора узнавала - он говорит: "Пожалуйста!" У нас вы будете получать больше, хоть ненамного, но ведь на всем готовом, и летом будете на даче, а когда мы будем уезжать на Кавказ, вы можете там жить с мужем. Продукты таскать не нужно, у Булаховича машина, вам понравится, вы увидите... Подумайте, посоветуйтесь с мужем... Я объелась вашими чудесными крендельками!

– Крендельками? Да... крендельки...
– суетливо проговорила, глядя в сторону, Валерия.
– Я сию минуту... Сейчас!

Она выскочила в коридор, и Иван Сергеевич, услышав, как стукнула дверь, обернулся и сделал заранее приготовленное выражение лица: вежливо-обрадованное, но без чрезмерного восторга - и двинулся ей навстречу.

– Посиди на кухне, - тихо сказала Валерия Александровна.
– Она сейчас уйдет. Иди на кухню, пожалуйста.

Иван Сергеевич, очень удивленный, но, как всегда, сдержанно-молчаливый, с самым корректным видом постоял около кухонной раковины, глядя на чешуйки от селедки, которую тут недавно чистили, до тех пор, пока не услышал, что гостья ушла и Валерия, проводив ее до двери, быстро прошла по коридору в свою комнату.

Только после этого он, сохраняя ради соседей невозмутимо-благодушную улыбку, тоже пошел к себе.

Валерия стояла спиной к двери и смотрела в окно, где видеть было с пятого этажа решительно нечего.

– Она куда-нибудь торопилась?
– небрежно спросил Иван Сергеевич, стараясь как можно дольше ничего не замечать.
– Быстро что-то ушла, правда?

Валерия обернулась, и он увидел ее лицо.

Он мгновенно узнал это ее выражение, вспомнил, когда его видел: шла ранняя городская весна голых деревьев, грязных сугробов и тусклых в тумане фонарей, подтаявших луж. Ветреный вечерний перекресток, мимо которого со звоном, дребезжа, несутся переполненные трамваи с желтыми окнами, и около чугунного фонарного столба, на этом насквозь продуваемом перекрестке, где они в те дни встречались украдкой, - ее лицо, совсем еще молоденькое, худенькое лицо, покрытое неровными красными пятнами с вот точно так улыбавшимися дрожащими губами: ее только что ударил по лицу и выгнал из дому отец. Не совсем выгнал, потому что было уже не старое время, когда можно было по-настоящему проклинать и выгонять, но смертельно обидеть, унизить и ударить по лицу все-таки еще было вполне можно, и отец так и поступил... Она стояла, отвернувшись от окна, как тогда под фонарем, и улыбалась жалкой, отчаянной улыбкой, храбро повторяя: