Стена пестрела старыми фотографиями.

– Вот это тетя Вера. Помнишь? Ну, Лукашкова. Муж ее - высокий, здоровый такой, студенческие песни пел басом, его при царе в Сибирь сослали за беспорядки... А вот этого не узнаешь?

Апахалов нагнулся, вглядываясь. Желтые фигуры людей, очертания деревьев и дощатого забора еще выступали из общего желтого тона карточки. На лавочке у забора сидела старушка в черном платке. Вокруг нее стояли и сидели усатые мужчины в пиджаках и косоворотках и женщины в длинных юбках, с короткими кофточками, подпоясанными широкими поясами. Два мальчика и неясная, смазавшаяся тень от собаки были на переднем плане.

– Это ты сам и есть.

– Хорош, - сказал Апахалов.
– Только который же, собственно, я? В мятых штанах или этот, что арбуз лопает?

– Конечно, арбуз, - засмеялась тетка, - сразу догадаться можно. Все сели сниматься как люди, а ему хоть по-глупому, да по-своему надо: вот в арбуз по уши впился. Одна корка и получилась. Безобразник.

Апахалов, усмехаясь, рассматривал бледную тень худенького, стриженого мальчика, кусающего ломоть арбуза, потом женщину, стоявшую позади, и, запнувшись, спросил:

– А это позади стоит... мама?
– И у самого что-то отозвалось внутри, до того странно было все: пятидесятилетний человек, придерживая на грузном плече одеяло, вдруг выговорил нечаянно, наверное впервые за сорок лет: "мама"...

– Спасибо, хоть мать узнал все-таки, - сказала тетка и вздохнула очень коротко.

Как все люди, много имеющие дела с малышами, она не была склонна к сентиментальности.

– Это не та Соня, которая мне к празднику открытки пишет?
– Апахалов разглядывал карточку девочки лет двенадцати, с гребенкой в волосах.

– Где?
– удивилась тетка и, посмотрев, махнула рукой.
– Ну что ты! Это же моя Клава... Севрукова Клава. Она тебе ровесница. Надо тебя к ней сводить.

Апахалову послышался заглушенный тонкий смех из-за занавески в столовой.

Тетка, не оборачиваясь, позвала:

– Соня!.. Не спишь?

За занавеской была тишина.

– Ну, не притворяться у меня!
– строго приказала тетка.

За занавеской послышалось задушенное повизгиванье долго сдерживаемого смеха, и детский голосок пропищал:

– Сплю-у-у!..

Тетка усмехнулась, очень довольная своей проницательностью.

– Как ты смеешь не спать, чертенок?

– А кто к нам приехал?
– необыкновенно бойко протараторил голос из-за занавески.

– Ну ладно, покажись, поздоровайся. Сережа к нам приехал.

Занавеска заколыхалась волнами, и в разрез высунулась раскрасневшаяся со сна худенькая, востроносая девочка лет десяти. Она с любопытством обежала глазами Апахалова, потом всю комнату и накрытый стол и вдруг с размаху поклонилась, отчаянно мотнув встрепанной головой:

– С добрым утром!

– Петрушка!
– Тетка угрожающе постучала костлявым пальцем по столу. Не петрушничай!

– Вы, значит, наши поздравления получили? Ну хорошо!
– Девочка кивнула.
– Тетя Паша, я тоже хочу чай со всеми вместе пить.

Тетка досадливо крякнула, налила полчашки и сердито спросила:

– Ну, с чем хочешь пить, безобразница?

Соня, поеживаясь от удовольствия, два раза снова обежала глазами все стоявшее на столе и, безошибочно определив, что будет самое смешное спросить ночью, попросила солененьких грибочков.

– Вот я сейчас одеяло тебе подниму да таких грибков тебе нащелкаю! сказала тетка, с сердцем зачерпывая и шлепая на блюдечко полную деревянную ложку соленых рыжиков.

Девочка, смеясь, поела грибы, причмокивая, высосала рассол и попросила разрешения не пить чаю.

– Ну, хватит фокусов!
– уже без крику, от которого делалось только веселей, а спокойно, но так, что приходилось слушаться, объявила тетка. Спать, без разговоров! И тебе спать! Всем спать.

Тетка сама потушила лампу, и уложенный на диван Апахалов слушал в темноте, как тикают ходики. На столе самовар спросонья время от времени начинал потихоньку бурчать. За окном уже не было шума дождя, и только журчала по земле стекающая вода и капало с мокрых деревьев. Постепенно в темноте проступали неясные квадраты нижних окошечек. Дверь в кухню была открыта, и оттуда волной шло тепло и пахло березовыми вениками.

"Так вот и живем, так и живем..." - в такт ходиков вспоминал Апахалов прощальные слова тетки, поцеловавшей его на ночь. "Мне-то здесь недельку, пожалуй, пожить можно, просто превосходно, - думал Апахалов, - а каково старухе доживать тут свой век? Нет, вопрос решенный: пускай переезжает. Комната для нее найдется. Пускай за чем-нибудь следит там в хозяйстве. Собственно, неизвестно, за чем следить, но женщины как-то находят: суетятся, волнуются. Вообще следят. Вот пускай и следит, неважно, что хозяйства никакого вроде и не нужно. Ничего, пускай. Соню она, конечно, не бросит, тоже пускай. Конечно, непривычно будет, беспокойно, но раз решено, надо выполнять..."