Казалось бы, ну, увидит Лиани — рассердится, накажет как-нибудь, но совсем на серьезный проступок это не тянет. Все-таки не рядовой, а помощник офицера. Только очень уж хорошо помнил разговор двоих в селе, где Нээле хотели убить — и все, что вышло потом.

Не дышал; ветер его пожалел, помог — налетал, свистел, с силой толкался в стены, пытался погасить факелы. Пламя пригибалось, едва не отрываясь от рукоятей.

А командир вернулся к себе, видно было, как перемещался по комнате свет — верно, прошел с лампой, сел возле окна, приоткрытого. Рама закреплена была, чтоб не хлопать от ветра.

Лиани оставался на месте. Страшно было. Очень — в прошлый раз ведь чудом уцелел, и вся жизнь перечеркнута. Но какой-то вредный дух принял форму комарика, залетел в ухо и оттуда жужжал — ты ведь тут в некотором роде за этим, так иди, приглядись получше. А заметят — ну, придумаешь что-нибудь… Уж после всего, что было, опасаться в окно заглянуть?

И заглянул.

Но ничего не увидел — хоть рама была приоткрыта, стол стоял немного сбоку, и глазам открывался только его край. Еще немного, и Лиани часовой заметит; будь он хоть десять раз свой, то, что у окна замер, весьма подозрительно.

Злой дух, сидевший комариком в ухе, решил то ли помочь, то ли еще посмеяться — выпорхнул и, похоже, влетел в ухо командиру Таниере. Тот резко встал — слышно было, как стул по полу стукнул, — и вновь вышел, не заметив любопытную тень, заскрипели доски под удаляющимися шагами. Видно, тяжкими были размышления. На сей раз не спускался вниз, свернул за угол галереи. Лиани, не долго думая, вынул подпорку, толкнул раму, и не запрыгнул — почти втек в окно.

Письмо лежало прямо перед ним, подписанное Суро Нэйта — юноша дважды пробежал глазами ровные строчки, но ничего не понял. Речь шла о каких-то родственниках, каких-то покинутых женщинах и ожиданиях. Совсем не то, что глава могущественного Дома может написать командиру крепости.

Пока размышлял, пытаясь вникнуть в смысл, уловил отдаленные голоса. Успел выбраться, оставив за собой все как было. И сердце, кажется, чуть не потерял по дороге, настолько оно колотилось. Казалось — не менее часа прошло, но лунная половинка совсем не сдвинулась от ветки, над которой висела.

Командир Таниера разговаривал со своим помощником, но в комнату вошел один. И тут же Лиани ощутил запах горящей бумаги. Теперь уж точно не перечитать письмо…

Юноша успел, ухватившись за перила, скатиться по наклонному карнизу, спрыгнуть на нижнюю галерею. Сильно ударился, но встал будто ничего не бывало

Так помощник командира, сойдя по лестнице, его и увидел.

— Ты что здесь делаешь? — всмотрелся в лицо: — Тебя забыли предупредить, что без важной вести вам в эту сторону вход закрыт?

Лиани быстро опустился на колено — боль отдалась во всем теле, — склонил голову:

— Я виноват. Шел к офицеру Амая, свернул не в ту сторону.

— Как тебя пропустил дозорный?

— Верно, отвлекся.

— Оба завтра будете наказаны, — сказал то раздраженно, но слышно было — он занят своими мыслями, и проступок Лиани уже почти выкинул из головы.

Отделались легко — сутками тяжелой и грязной работы. Сколько Амая не пытался назавтра расспрашивать, зачем юношу понесло в другую сторону от его комнаты, тот так ничего внятного и не сказал. Отвлекся, задумался, и сам не понял, куда идет.

А гонец утром уехал, Лиани этого не застал, но подтвердили товарищи на воротах. Не сомневался: увез ответ, а иначе зачем бы он тут оставался на ночь, не постоялый двор.

**

В монастыре Черного Дерева в эту ночь Нээле пришлось несладко. Девушке снился кошмар.

…Светляки над поляной, красиво, она бежит за ними, светляки кружатся вокруг, и звучит чей-то голос — человек говорит так, будто гладит кошку.

А потом светлячки начинают кружится, вот уже только одно огненное кольцо, и оно смыкается у нее на горле.

Нээле просыпается и едва может дышать. Лежит на узкой кровати в своей крохотной комнатке, откинув одеяло, и не сразу понимает, как без него холодно. Ставня приоткрыта, видимо, ее распахнул ветер.

…И другие люди говорили, и зеркало: глаза-обманки, то карими казались, то темно-синими, то были томными, то искрились лукавством. Хорошенькая, как цветы ландыша, и такая же маленькая. И так же чувствовала себя живущей в тени. Никто в крепости не видел ее недовольной, кроме личных служанок, но уж тем были знакомы и ее слезы, и приступы глухой безнадежной тоски, от которой не спят всю ночь.

А наутро снова выпархивала на галерею или во двор, вызывая у солдат не почтение, не затаенную страсть, а умиление.