Шрифт:
Толь чувствовал себя под этим напором нехорошо. Он даже не улыбался. Впрочем, переложить всю тяжесть минуты на Барклая было нетрудно.
– Я об атаке предложил. А о защите Смоленска мысль моя такова, господа: защищать его надобно в одном лишь случае...
– В каком?
– Ежели главнокомандующий согласится всеми силами пойти на французов. Но раз такого намерения у него нет и не будет, то и защищать Смоленск пользы нет, и удерживать его не к чему нам.
То, что сказал наконец Толь, было дельно. Да, без единства в действиях, вразброд, без твердой руки надо всем - наступать невозможно. Генералы растерянно переглянулись.
– Что же делать с главнокомандующим?
Кутайсов выскочил вперед.
– Laissez-moi faire, j'en viendrai a le decider{73}!
– Идите, граф, - сказал Тучков, - идите и говорите от имени всех корпусных командиров! Отступать больше мы не можем и не будем!
– Не будем! Идите! - закричали все.
Кутайсов давно уже высказал главнокомандующему все, чем хотел пронять его. Маленький генерал был резок, почти беспощаден в выражениях. Прекрасное, открытое лицо его так жарко пылало, он так вольно размахивал руками, что Барклай понял: это генеральский бунт! Дошло до того, что корпусные командиры отказывались повиноваться... Итак, надо или перестать быть самим собой, или... Однако он относился к бунтовавшим генералам без злобы и раздражения, как взрослые относятся к детям, хорошим, но еще не знающим, что огонь горяч и вода в больших реках глубока. И он сожалел, что они этого не знают. Сожаление - теплое чувство. К своему изумлению, Кутайсов увидел, как бледное и суровое лицо Барклая вдруг осветилось выражением кроткой ласки. Но через мгновение Михаил Богданович наклонился над лежавшей на столе картой, и тусклые отблески чадившей лампы заслонили неожиданно проступивший внутренний свет.
– Приказ об отступлении из города и о том, чтобы немедля после этого мост Днепровский истребить, мною отдан и должен быть исполнен. Пусть всякий делает свое дело, граф. А я сделаю свое. Вот ответ мой господам корпусным командирам.
И он поклонился, давая этим знать Кутайсову, что разговор кончен.
– Шалаши сломать! Артиллерию и обозы - вперед! Войскам стать под ружье!
Багратион произнес эти слова на ходу, отрывисто и быстро. Генералы, ожидавшие его возвращения из лагеря Первой армии, ахнули. Опять отступление! Начальник сводной гренадерской дивизии, граф Михайло Воронцов, опомнился первым. На хитро-красивом лице его дрогнула привычная, хотя и несколько смущенная улыбка.
– Ваше сиятельство, - сказал он, - гренадеры отказались менять рубахи до боя!
Слова эти, как и все, что он говорил, были осторожны. Но генералы почувствовали, как много заключено в них смысла и что это за смысл. И сейчас же заговорили, перебивая друг друга. Командир восьмого пехотного корпуса, князь Горчаков, хоть и был племянником Суворова, но, в отличие от своего дяди, всему на свете предпочитал ленивые щи. Однако и он протер заспанно-масленые черные глаза и закричал:
– Да куда ж мы пойдем? Впереди - ни позиции выбранной нет, ни места, где бой принять!..
Горчаков был прав. Раевский махнул рукой. Как и всегда в минуты сильных разочарований, он испытывал сейчас отвращение к настоящему и холодное равнодушие к будущему. Оставалось сожаление о прошлом. Но желание действовать не рождается из этого печального чувства.
– Feci quod potui, - устало проскандировал он латинский стих. - Faciant meliora potentes{74}!
Сен-При спросил:
– Но что же делать, генерал?
Раевский пожал плечами. Ему было все равно. Вместо него ответил Горчаков:
– Делать надобно так: собрать князю Петру Иванычу всех корпусных командиров обеих армий... Он - старший... Его послушают... После того сменить Барклая и объявить себя главнокомандующим.
Возмущение Барклаем зашло так далеко, что если бы эту мысль высказал не Горчаков, а Кузьма Ворожейкин, стоявший тут же, рядом с другими конвойными казаками, и державший на руках плащ генерала Васильчикова, то и в этом случае она, пожалуй, не вызвала бы возражений. Оставление Смоленска представлялось генералам Второй армии чем-то до самой последней крайности поносным, таким, что уже и сил не было пережить этот позор. Москва, с наседающими на нее французскими полчищами, как нестерпимо горький упрек стояла перед их глазами. А за ней поднималась Россия...
– Сделайте, князь! Смените Барклая! - загремели голоса. - Немедля! Сейчас!
Багратион стоял неподвижно, с опущенной головой. Казалось, будто он застыл в немой покорности. Багратион - и покорность! Мучительное, потрясающее душу недоумение скрывалось за этим столь не свойственным ему видом. "Бунт генералов! - думал он. - И я - во главе его! Что ж? Если требует того польза России, я готов. И на бунт готов, и на то, чтобы стать его предводителем. Но... нужно ли это России?" Разговор с Барклаем странно подействовал на Багратиона. Не будь этого разговора, он решился бы без колебаний. Теперь же не знал, как быть. Пока Барклай скрывал свои истинные намерения, а князь Петр Иванович пытался разгадать их, чувство опережало в нем мысль: ненависть к "квакеру" заслоняла тогда собой все остальное. Но сегодня "квакер" высказался с такой полнотой и ясностью, что враждебные к нему чувства Багратиона почти исчезли, и на первый план выступила смертельно встревоженная мысль, а что, коли прав Барклай? Ополчение - далеко. Бог весть, велико ли оно. Ополченцы - не воины. На горсточке солдат, собравшихся под Смоленском, сосредоточены все надежды России. Умереть - не мудреное дело. Но если завтра Наполеон раздавит эту горсть, то ведь послезавтра падет перед ним бесславная Россия... Багратион поднял голову, сложил руки на груди и, глядя прямо на генералов, сказал:
– Не могу я сделать этого, други! Гроза смолкла. Посреди пороховых туч еще мелькали огни, но орудийные выстрелы слышались лишь изредка.
Ружейная пальба постепенно превращалась в отдаленный тихий гул. Над городом поднималось светлое зарево, разрезанное на части столбами пламени, похожими на лучи восходящего солнца. Слева горели ветряные мельницы. Охваченные огнем, они все еще продолжали молоть, и крылья их быстро крутились, образуя багровые круги. Направо, по темно-голубому небу, между звездами, рассыпались бураки и ракеты дождем разноцветных искр. В полночь генерал Дохтуров получил повеление оставить город, отступить на левый берег Днепра и взорвать мост, удерживая за собой до времени лишь Петербургское предместье, занятое войсками третьей дивизии генерала Коновницына. Незадолго до рассвета шестой корпус был уже на Большой Московской дороге.