–  Алеша! Где проливается вино, там купаются слова! Садись, пей, ешь и суди безрассудных...

Приветствуя Олферьева, два офицера чинно поднялись со своих мест. Высокого и бравого кавалергардского ротмистра звали фон Клингфер; маленького лейб-кирасира с ухватками ловкой обезьяны - граф Лайминг. Оба были адъютантами генерала Барклая.

–  Давыдов рассказывал о своем знакомстве с Суворовым, - проговорил Клингфер, вежливо отводя от губ большую пенковую трубку. - Он собирается записать эту историю, дабы не потерялась она для отдаленных потомков. А я нахожу, что потомкам лишь то знать интересно будет о великих людях, чем великость их на деле оказывается...

"Принц Макарелли" принял таинственный вид.

–  У нас в ложе "Военных братьев"...

–  Пустое! - с придворной небрежностью заметил Лайминг. - Ни одного великого человека нет ни в одной масонской ложе. Разве его высочество, цесаревич Константин, единственный...

–  Откуда вы взяли, граф, что его высочество - великий человек? засмеялся Олферьев. - Не о знатности рода наш толк, а о великости души и действий.

–  Фу, черт возьми! - воскликнул Давыдов. - Дайте же досказать!

В этом гусаре были замечательны огненная живость речи и свежая искренность чувства, которым дышало все его крикливое и непоседливое существо. Отбросив за плечо раззолоченный ментик и взъерошив волосы, он продолжал свой прерванный рассказ:

–  Стукнуло мне девять лет. Шал и резов был я, словно козленок. Отец командовал тогда в Полтаве конноегерским полком. Там, на смотру, увидел я Суворова. Старец знал и любил отца. Бойкость моя ему приглянулась. "Дениска! Беги сюда!" Малая, сухонькая, желтая, словно ярь, ручка героя легла на ершистый затылок мой. "Помилуй бог, какой удалой! Это будет военный человек! Я не умру, а он уже три сражения выиграет!" Ах, заскакал, запрыгал я! Тотчас швырнул за печь псалтырь, замахал саблей, выколол глаз дядьке, проткнул шлык няне и хвост отрубил борзому псу...

–  Полагать надобно, что о трех победах этих и пророчествовал Суворов, с усмешечкой сказал Лайминг.

–  А благодетельная отцовская рука вновь обратила вас к псалтырю, добавил Клингфер.

–  Теперь же, когда подвинулся я далеко вперед ежели не ростом, то русскою мыслью своею, - с внезапной серьезностью, горячо вымолвил Давыдов, в тугих обстоятельствах наших горько крушусь, что нет с нами Суворова...

–  Стой, Денис! - отозвался Олферьев. - У нас есть Кутузов, есть Багратион!

Розовое лицо Клингфера вытянулось и вдруг сделалось страшно похожим на грубо высеченные из камня рыцарские надгробия в старых германских соборах.

–  Не только они, - с веской расстановкой слов произнес он. - К счастью, кроме Багратиона, предусмотрительность и осторожность командует русской армией. Это - ее лучшие полководцы.

На первый взгляд фон Клингфер был такой же молодой, веселый и блестящий офицер, как и очень многие другие из его круга. Однако сквозь веселый блеск молодости то и дело проступала в нем жесткая сдержанность - род упорного, сурового раздумья.

–  Понимаю, - с досадой сказал Олферьев, - вы говорите о генерале Барклае. Его достоинства бесспорны. Но предусмотрительность и осторожность, являясь главными из них, незаметно привели русские армии в Смоленск...

–  Меньше чем за полтора месяца войны! - с негодованием выкрикнул Давыдов.

–  У нас в ложе... - начал было "принц Макарелли",. но, вспомнив что-то неподходящее, махнул рукой. - Интересно, куда отгонит нас Бонапарт еще через месяц!

Спор вспыхнул, как солома, на которую упал огонь. Голоса офицеров с каждой минутой становились громче, слова - резче, аргументы - непримиримее.

–  Верно, что честь оружия нашего до сей поры неприкосновенна! - яростно кричал Давыдов. - Верно! Этого Наполеон еще никогда не испытывал. Но сердце, господа, на куски рвется, когда думаю, какие пространства нами уступлены...

–  С помощью божьей, - сказал Клингфер, - благополучно отступим и далее.

Черствая рассудительность Барклаева адъютанта бесила Олферьева. "Это школа, целая школа! - с сердцем думал он. - Мерзкие перипатетики!"{52} "Лероа" действовал на корнета. Голова его пылала. И он проговорил резко, как можно резче, стараясь задеть, а если удастся, то и вывести Клингфера из себя:

–  Вы надеетесь на бога. А мы, сверх того, еще и на князя Багратиона. Что скрывать? Нам ненавистна ретирада, она истомила нас. Ее позор оскорбителен...

Туман в голове Олферьева сгущался. Обрывки мыслей стремительно обгоняли друг друга: "Несчастная Россия! Муратов счастливей всех нас! Ах, семь бед один ответ!" Олферьев вскочил, поднял руку и пошатнулся. Звонкий тенор его разнесся по зале:

Vive 1'etat militaire

Qui proment a nos ouhaits

Les retraites en temps de querre,

Les parades en temps de paix...

Эту песенку, сложенную еще покойным Муратовым, частенько распевали во Второй армии гвардейские офицеры. И сейчас сперва "принц Макарелли" и Давыдов, а за ними еще добрая дюжина голосов, сильных и слабых, умелых и неумелых, подхватила мелодию и слова. Чья-то грозная октава вела за собой хор: