Однако Платов и Раевский все еще сидели у Багратиона. Князь Петр рассуждал с величайшей горячностью:

–  Пора, други, духу русскому приосаниться! Понять надо: не обыкновенная это война, а национальная. А с методиками нашими пропадешь. Уж и я чуть не пропал. Да не пропал же! И впредь не случится! При них козырять не хотел. Пусть думают, что дела наши - швах! Ха! А дела-то отличны!

–  Ваше сиятельство преувеличиваете, - сказал Раевский, чтобы несколько охолодить главнокомандующего, - дела не отчаянны, но и не хороши...

–  Нет, Николай Николаич, душа, хороши очень! И сейчас я тебе докажу. Глянь на карту. Одна армия - за большой рекой. Другая направляется кратчайшим путем на соединение с Первой, - это мы. Но, узнав невозможность, в обход идет. Однако и тут - стоп! Волчья яма! Так! Что бы, прошу я вас, господа, надо делать сейчас Бонапарту?

Платов молчал.

–  Уничтожить нашу армию, - неохотно проговорил Раевский, - к коей Первая никак на помощь прийти не может...

–  Слово золотое! Так! А Бонапарт что делает? Знай себе гонится за министром. Почему Даву рвался к Минску? Чтобы отрезать меня от министра. Король Жером ему помогал. Дивно! Ну и что же? Ничего. Живы, здравы, богу слава! Цель главная Бонапартова маневра до сей поры - не мы, а министр. Тем и дела наши чудны. Хочет Бонапарт Двину перейти и угрозой сразу Петербургу и Москве стать. Куда же теперь Даву двинется?

–  Вашему сиятельству то лучше известно, - сказал Платов.

–  Полагаю, что либо во фланг нам, - задумчиво отозвался Раевский, либо... на Могилев. Скорее - последнее. Нас из виду не выпуская, будет грозить Смоленску. А нам за Днепр и ходу не останется...

–  Ай, душа! - радостно закричал Багратион. - Верно! Бросится Даву на Могилев! Вся армия французская на северо-восток сдвинется, - оно и началось уже. Сто тысяч против Петербурга, и против Москвы - столько же. Министру из дрисского лагеря либо на Петербург отступать, либо с Бонапартом лоб в лоб биться. Мы же... - Он остановился. Глаза и щеки его пылали.
– а..Мы же... в Могилев! Даву встречать! Аль чего не расчел? Ну-тка!

От удивления Раевский крякнул. "Как остра и извилиста мысль его! - в сотый раз подумал он о Багратионе. - Когда служили мы оба прапорщиками у Потемкина, кто бы предугадать мог?" И он приложил к тугому уху руку пригоршней, внимательно слушая.

–  Армия наша горсти меньше... С чем начинать было дело? Выйдет хорошо скажут: министр! Дурно выйдет - черт ли велел Багратиону соваться? Шнапс! Но не у Могилева! Там я готов. И за войска спокоен. У меня верит солдат, что он мне товарищ! Солдат да я, - кто супротив?

–  Каким же путем поведете вы, князь, армию свою к Могилеву? - с удивлением спросил Раевский. - На всех дорогах французы...

–  А-а! Душа! Глянь еще на карту. Несвиж, Слуцк, Бобруйск... Крючковато? Зато без драки дойдем. Долетим! Вот план мой. И как выведу армию из беды скину мундир. С ума сойти боюсь, коли министр отступать не кончит.

Наконец главнокомандующий и атаман говорили с глазу на глаз.

–  Спроси меня, Матвей Иваныч, - скажу прямо: не хочу я Сен-Приеста иметь при себе, не хочу! Воля государя была дать мне его в дядьки. А я не хочу. Все-то он шепчет - то с флигель-адъютантом государевым, то с графом Михайлой Воронцовым. Шепот - дело сплетников и... шпионов. За всем тем переписку ведет с государем. О чем? Поди дознайся. Я редко пишу. А он - что ни день, и все по-французски... Мне долго смешно было, а потом и к сердцу дошло. Как быть, душа?!

Атаман прикрутил короткий ус. На морщинистом лице его мелькнула такая хитрецкая улыбка, что нельзя было не подумать: ну и тертый калач!

–  А послать бы его, ваше сиятельство, для обозрения армии неприятельской... Я провожатых дам. Покажут они ему армию Наполеонову в таком расстоянии, что он взглянет разок, да уж никогда больше и не увидит. Великодушно доставим французскому сему графу на том успокоиться. Ась, ваше сиятельство.

Багратион вздрогнул и побледнел.

–  У-ух, казацкая в тебе душа, старик! Нет, на такое не способен я. Да и зачем станем мы его в бессмертье через славную смерть водворять? Уж пусть лучше меня терзает... Только начеку быть надо и смотреть в оба! Приказывать тебе станет - ты без меня ни с места!

Глава седьмая

Двадцать восьмого июня донцы Платова и легкая конница Васильчикова восемь часов дрались под Миром с кавалерийским авангардом маршала Даву. Шесть уланских полков неприятеля были частью порублены, частью подняты на дротики, частью, не оглядываясь, умчались с широкого песчаного поля, на котором происходил бой. Платов гнался за ними двадцать верст. Казаки притащили в лагерь дюжину пленных офицеров да сотни три солдат. Живую добычу пересчитывали и разбирали под высоким курганом, на котором донской атаман разбил свою палатку посреди неоглядной равнины, занятой шестнадцатью казачьими полками.

Славный день кончился. Вечер стоял ясный и теплый. Солнце садилось. Розовая пыль неподвижно висела в тихом воздухе. У шалашей дымились огоньки.

Кавалерийские кони, причесанные и гладкие, казачьи - брыкливые и растрепанные, вереницами тянулись с водопоя. По биваку было разлито спокойствие, печальное и торжественное вместе. Небо горело багровым светом. День кончился, но не спешил уйти совсем, - словно хороший товарищ с места дружеской разлуки - сделает шаг в сторону и оглянется. Грянул выстрел зоревой пушки. Барабаны скороговоркой затрещали: доброй ночи! Трубы голосисто пропели: доброго сна! Выехали конные разъезды. Уланские флюгера вились над высокими киверами, как галки. Голубые казачьи куртки, бараньи шапки и длинные черные дротики, взятые наперевес, казались летучими тенями. Все, куда мог достать глаз, тонуло в знойно-туманном пурпуре последних отблесков солнца. Пар прозрачно алел над рекой. Что за день! Что за вечер!