Марк Юний всхлипнул - и с ипугом заметил, что он думал на латыни. Потом с еще большим испугом он осознал, что до сих пор не произнес про себя своего имени. Абинт, да он же не помнит его! Погоди-ка, его зовут... нет, невозможно вспомнить. Значит, вот оно как! Сослать в неведомую глушь к первобытным существам, лишить радости, насовать ложных сведений о себе да так задурить мозги, чтобы он и себя не мог вспомнить! Да уж, император отшутился изрядно. Или считать, что ему все-таки повезло?
– его могли бы втиснуть и не в людское тело, а в какой-нибудь лишайник в мирах ледяных пустынь, а то еще хуже. А впрочем, нет,- нынешнее состояние - это как раз наихудшее издевательство. Помнить все, чтобы тем горше терзаться, быть в своем теле - но без своего имени!.. О Абинт! За что?!.

Марк Юний проплакал всю ночь и проснулся поздно днем с тяжелой головой. Он долго не вставал, вновь переживая открывшееся прошлое. Брета, сочтя, что он заболел, спрашивала Юния о чем-то, но он только отмахивался. Кое-как собравшись с силами, он пошел к реке, умыл грязное лицо и присел у тихих вод на камень. "Что же теперь делать?" - вот о чем пытался размышлять мнимый римский изгнанник. Пока он был Марком Юнием, считал себя гражданином и изгнанниником Рима, он еще мог питать какие-то надежды и строить планы. Мало ли что - вдруг аргументы в сестерциях возымеют действие и обидчивая родственница цезаря попросит за него перед троном. Или умрет сам цезарь. Или, воображая невероятное, сам Марк Юний наберется духу для бегства и поселится где-нибудь в Марсалии под чужим именем. Но теперь... Теперь это всего лишь мираж. Римлянин Марк Юний мог вернуться домой - ему же, чудослову Дзиангаутси, возвращаться было некуда. Не было родственников, чтобы снестись с ним и ободрить. Не было вестников, чтобы по случаю отправить весточку к своим. Не было и не могло быть даже такого случая - ничего не было. Даже в Рим он теперь вернуться не мог. Марк Юний сознавал теперь, что его римские воспоминания ложны - это была завеса, чтобы отгородить его подлинное прошлое. Никакой золотой юности сибарита, никаких роскошных купаний на курортах Италии и Малой Азии, никакой родни - теперь, когда Марк Юний пытался вызвать живые образы этой его будто бы юности, он видел только смазанные расплывчатые черты. Скорее всего, такой семьи и такого рода в этом самом Рима и вовсе не было. Все, чем располагал Марк Юний,- это селение дикарей, Брета, козьи шкуры на лежанке. Так что же ему делать?.. О Абинт, что делать?

– Юний,- послышался голос за его спиной,- это были дети Бреты, мальчик и девочка.

Они что-то толковали ему на своем варварском наречии, перемежая речь знаками и несколькими латинскими словами:

– Там... идти.. гость... ты!..

Они показывали в сторону поселка, и Марк Юний сообразил, что кто-то хочет его видеть. Уж не его ли римские родичи?
– с горькой иронией подумал он. На полпути к поселку он увидел этого гостя. Его походная одежда была нездешней - по виду, это был, скорее, выходец из пределов империи. Так и есть незнакомец оказался торговцем, греком из Малой Азии, но, однако же, с римским гражданством.

– Ничтожный Иппократ приветствует Марка Юния Криспа! поднял он руку еще за дюжину шагов в шутливо-торжественном салюте.

Изгнанник Марк Юний, конечно, обрадовался бы этой встрече - хоть и не ровня, но человек из его мира: можно передать письмо на родину, узнать новости, отвести душу в беседе. Ему же, безымянному изгнаннику-дзианганцу, все это было безразлично. Иппократ, похоже, был если не обижен, то удивлен столь холодным приемом, но, видимо, приписал это меланхолии, владеющей изгнанником. Он объяснил Марку Юнию:

– Мы гостили у...
– грек тонко усмехнулся,- у царя Брода, от него-то я и узнал о твоей горестной ссылке, Марк Юний. Я решил непременно заглянуть к соотечественнику. Через полгода я вернусь в Рим и смогу передать все твои пиьсма, если только ты не ожидаешь какой-то иной возможности, более быстрой, чем эта. Всегда буду рад помочь, чем могу, члену благородного дома Криспов... К сожалению, Юний, я, увы, не могу усладить твой слух свежими новостями - я сам уже несколько месяцев как из империи.

– Благодарю,- вяло отвечал Юний.
– Нет, я не стану посылать никаких писем.

Иппократ недоуменно хмыкнул.

– Понимаю, понимаю, эта глушь, конечно, навевает страшную тоску,- проговорил он.
– На этот случай могу предложить кое-какое средство...
– грек сделал паузу.
– Можно сказать, я нарочно приехал, чтобы снабдить тебя им, Марк Юний.

– Что же это?
– без интереса спросил Юний - он было подумал, что речь пойдет о каком-нибудь наркотике.

– У меня с собой большой свиток элегий Овидия,значительно проговорил Иппократ.
– Что может лучше утешить в печали, как не сознание, что кто-то другой разделяет ее с тобой? Представь, Юний,- у меня чуть ли не все его киммерийские стихи - ну, те скорбные элегии, что он написал в ссылке в своей Скифии.

– Да?
– равнодушно переспросил Марк Юний. Те, кто в Дзиангаутси обрабатывал его память, очевидно, не были слишком добросовестны: он не мог вспомнить про этого самого Овидия ничего путного - кажется, это был один из известных поэтов в этом дикарском Риме.

– Я уступлю задешево,- поторопился добавить грек, неверно истолковав равнодушие Марка Юния.
– Прости, не могу подарить их тебе, все-таки я торговец, а не меценат.

Марк Юний сделал неопределенный жест. Грек снова хмыкнул:

– Странно, мне сказали, что ты тоже поэт. Не ожидал такого м-м... безразличия.

– Сколько ты хочешь?
– спросил Марк Юний - в конце концов, почему бы не ознакомиться с опусами местных стихотворцев, подумалось ему.

Глаза грека заблестели, и он сторговал неплохую, по его мнению, цену. Дзианганец помнил, что у него с собой есть какая-то сумма местных денег - много или мало, он не представлял, их хранила Брета где-то в тайнике - на черный день для него, Юния. Как он и предполагал, денег из тайника оказалось вполне достаточно, чтобы сделать покупку,- а еще он купил кое-что для Бреты и детей - нож мальчику и медное зеркальце для девочки. Остаток дня Ипполит надоедал Юнию своей болтовней и остался ночевать в поселке - к счастью, не у Марка Юния, там было тесно. Прощаясь утром, Ипполит вновь спросил Юния: