Шрифт:
«…Можешь ли ты удою вытащить Левиафана и веревкой схватить за язык его? Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его? Будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьей острогою? Клади на него руку свою и помни о борьбе…»
Даже тошно мне стало. Борьба! Да какая тут борьба? Размажут, словно козявку по мостовой, сплюнут – и дальше себе пойдут.
Верно тот лысый падре говорил: «Homo fuge!»
Был у меня приятель – давно, лет восемь назад еще. Хуан Авенаданья звали, а ежели по прозвищу, то Дон Хуан. Лихой был пикаро, особливо по дамской части. Ох, и завидовал я ему, мне ведь тогда всего ничего было, в Малышах Начо ходил. А Дон Хуан – орел чистый! Ни одной юбки не пропускал – ни полотняной, ни из бархата которая. Да вот однажды влез в окошко к супруге мясника соседского (сама позвала – муж-де в отъезде), пробежал по лесенке, влетел в спальню, пояс на ходу развязывая…
А муж-то никуда не уезжал!
Что называется – влетел.
Вот и я влетел, похуже только. Ничего такого с Доном Хуаном и не случилось – встал через полгода, скособоченный, правда, а что без глаза остался – так и с одним глазом живут. А мне и такой радости не будет. Влетел, одним словом…
Про Хуана Авенаданью я как раз и вспоминал – пока по Триане пылил. И как на мост Тринадцати Лодок ступил – тоже про него. Везучий он, Дон Хуан, нашел себе вдовушку да и укатил с нею – аж в Париж. А мне куда бежать? Прав сеньор архидьякон – всюду найдут. Разве что к Терра Граале уплыть вместе с рыцарем моим калечным. Так ведь сыщут! Снарядит сеньор Колон, Кебальо этот итальянский, каравеллу…
В общем, невесело мне было. И назад уже не повернуть, и на месте не постоять даже…
А мост все тянется, словно Гвадалквивир разлиться решил средь лета жаркого. Подошел к самому краешку, к перилам деревянным, снял шляпу свою дурацкую (сайяль на этот раз дома оставил – ну его!), обмахнулся, вперед поглядел…
Птицей шляпа упорхнула – прямо в Гвадалквивир. Да только я не заметил.
Там, где я стоял недавно,О каракке португальскойДа о чайках белокрылыхМежду делом рассуждая,Там, где я платок из шелка,Тот платок – с семью узлами,Доставал и снова прятал,Где позвал, себя не слыша,Ту, что мне платок вручила, —Там она теперь стояла,В ярком платье генуэзском,В круглой шапочке с вуалью,Белым жемчугом расшитой.Замер я, застыл на месте,Сжал рукою крест нательный.Полно, Начо! Обознался!Просто вышла сеньоритаПодышать прохладным ветром.А похожа – так похожихПоискать, найдешь немало.Сделал шаг – примерзли ноги,Рот открыл – слова пропали…Обернулась. Мне кивнула,Улыбнулась – видно, рада.И упал я на колено,Точно рыцарь мой калечный,И к руке ее – губами,К теплой маленькой руке…Только за полночь я на чердак к Дону Саладо заглянул. А там!…
Над столом – окуляры, за окулярами – сам сеньор идальго, рядом еще одни – окуляры, в смысле. А на столе – бумаги горой, перья гусиные топорщатся, из чернильниц выглядывают.
– Сколь рад я видеть тебя, Начо! – вскричал Дон Саладо, бумагой шурша. – А мы тут с досточтимым сеньором бакалавром…
И на соседние окуляры кивает. На носу те окуляры – красном таком, огромном. Лицо тоже – носу под стать.
– Не отвлекайтесь, сеньор, не отвлекайтесь! Как видите, сравнили мы манеру славного Кретьена де Труа, равно как не менее славных Вольфрама фон Эшенбаха и Гартмана фон Ауэ…
Хриплый такой голос, ответственный. Серьезный, видать, мужчина, сеньор бакалавр!
…В какой только харчевне ребята его разыскали?
– Однако же, сеньор Кихада, не обратить ли нам внимание на то, как написана великая поэма о Детях Тумана, именуемых также Нибелунгами? Ибо слог ее и точен, и легок…
Понял я – свихнулись оба,Ну, и ладно! Третьим буду.Расскажу – веревкой свяжут,Обольют водой холоднойИ в подвал сырой запрячут.Встретил Бланко нынче призракВ генуэзском новом платье,Не на кладбище старинном,Не на замковых руинах —Прямо под горячим солнцем,И огнем горели яркимОчи призрака живые!Мы по улочкам СевильиВместе с призраком бродили,На Хиральду поднимались,На реке считали лодки.И никто не удивился,Не призвал с крестом монаха,Будто каждый день такоеВ нашем городе увидишь!А когда мы расставались,Улыбнулась вдруг Инесса:«Вот ведь складно получилось,Вы меня позвали, значит?Ну а я – позвала вас!»ХОРНАДА XXVIII. О том, что мы видели с сеньоритой Инессой на площади Святого Франциска
– Истинно так, сеньорита, – качнул своей мочалкой Дон Саладо. – Чуть дальше от нас – бар песчаный, за ним же – море-океан.
– Море… – тихо, еле слышно повторила Инесса. – Сколь счастлива я, сеньоры! Наверно, эти чайки только что оттуда, может быть, их крылья касались волн…
Поглядел я на нее – девчонка ведь совсем! Лобастая худая девчонка, ни разу не видевшая моря. Благородная только, так ведь благородные – тоже люди.
Если по правде, рыцарь мой слегка ошибся. До моря-океана отсюда, от пристани севильской, часа два плыть – и то ежели с ветром попутным. Но не спорить же, в самом деле?
Для того сюда и приехали – пристань поглядеть, да лодки, да шебеки, что из Севильи в Палос собрались. А тут, словно по заказу какому, каравелла причалила. Маленькая, конечно, без палубы даже, но все-таки!
Инесса даже глаза прикрыла, вдохнула всей грудью воздух горячий.
…А ведь и вправду солью морской пахнет. Чуть-чуть, самую малость.
– Как счастлива я, сеньоры! – повторила она. – Как хорошо здесь…
На пристань выбраться я сам Инессе предложил, а вот верхами приехать – это уже Дона Саладо задумка. Как услыхал, что сеньорита Новерадо в Севилью пожаловала, так сразу же о трудах своих забыл (всю ночь они с бакалавром бумагу изводили, весь пол перьями забросали!). Негоже, говорит, девице столь благородной ноги по мостовым бить. А подать нам коней самых наилучших!
Ну, подали, понятно. Вышел я на площадь Ареналь, пальцы в рот вложил.