Шрифт:
Лбом.
Сперва я Адониса вспомнил – как он с дверью бодался. Потом шею пощупал.
Булавка! Та самая, с камешками синими! Накалилась, кожу печет…
И сразу же – как отпустило.
Фу-ты! Еще бы немного – прободал бы головой дверь… Точно – дверь! Ладонью провел, ручку дверную нащупал. Эге, а тут открыто!
…И еле-еле заметный свет просачивается. То есть не было его еще миг тому, а теперь – появился. Хотел я уже отступление сыграть, чтобы, значит, врассыпную, и – спасайся кто может. Но тут зло меня взяло. В гости ждете? Ну, считайте, дождались!
Толкнул я дверь…
Свечи, свечи – не из сала,Восковые. Не скупятся!Только воск не желтый – черный,Словно сажи подмешали.Огоньки идут звездою,Пять лучей горят по полу.В центре – ложе, покрывало —Хвост павлиний гладью вышит.А на стенах то ли буквы,То ли знаки – паучкамиПо побелке разбежались.В изголовье – как тарелка,Медь горит, и глаз на медиС белой выпуклой глазницей.Ни иконы, ни распятья,Пряный запах, как в таверне…Возле ложа белым камнем,Неподвижная, немая,Их сиятельство стояли,Наготой своей сияя.Замер я, не в силах молвить,Словно вдруг ударил кто-тоБелой кожей – по глазам!Одурел я, очумел даже. Стою, глаза на ее сиятельство пялю, а мыслишки всего две: выжгут мне глаза за то, что сеньору маркизу в таком сраме увидел, да еще одна – про кожу. Белая кожа, гладкая, точно у девчонки, да только ненастоящая какая-то. Будто бы и вправду – из камня.
…И не пахнет ничем. А если и пахнет – то воском.
Схватил я мыслишку эту, про воск, за самый хвост и понял – готов. Спятить, в смысле, причем без всякой ворожбы.
Стою – молчу. Не говорить же «Доброй ночи, сеньора!». То есть, может, я бы и ляпнул, не подумав, да на взгляд ее наткнулся. И сразу язык прикусил. Пустой был взгляд, никакой – словно у Адониса-бедняги, когда он веер таскал да шакалом берберийским выл. Страшно так смотрит ее сиятельство, но не на меня, а как бы на дверь.
Насквозь.
Да она же меня не видит. Вот дела!
Закусил я губу, отвел глаза. Не то чтобы глядеть на ее сиятельство неприятно было. Совсем наоборот даже – видная дама, таких встречать не приходилось (без одежи, в смысле). Да только дико это все – стоит голышом посреди свечек черных ее сиятельство Беатриса Мария Селестина Анна, маркиза де Кордова, пустыми глазами светит (и вроде бы не зелеными уже – желтыми), а на стене дрянь всякая, и по стенам – дрянь всякая. И распятия нет!
…Бывают, слыхал я, чудики такие – луньерос, которые от луны дуреют и по крышам ходят. Да тут, видать, без луны обошлось.
Попятился я назад.
– Иди… Скорее… Иди…
Даже рот не раскрыла, губами не шевельнула. Будто слова сами собой в уши воткнулись.
– Иди! Мой… Мой! Словно хлыстом по ушам!
– Мой!
Вперед подалась, руки подняла – медленно так, неспешно.
Оскалилась.
– Скорее…
Мне бы бежать, а я с места сдвинуться не могу. И не потому, что грех уходить. Хороша маркиза, слов нет, но в ту минуту не о прелестях ее думалось. Вроде бы как мертвец зовет. Или старуха древняя, кожу молодую нацепившая. Содрала кожу с кого-то…
…С сеньора Пеньи, к примеру.
А она руки тянет, а на пальцах ногти кровью горят, длинные такие. Чисто упырь!
Пропал, думаю.
А сеньора маркиза шаг делает – меня аж затрясло всего, – но возле свечей горящих, что звездой идут, словно натыкается на что-то. Как будто руки ее в железо ударились. Отшатнулась, зашипела кошкой – и снова ко мне.
И опять назад! Не пускает, видно, что-то.
Эге! Вот оно как, значит!
И тут не знаю уж, что на меня накатило. Может, байки про ведьм да про колдуний мавританских вспомнил – в каждом селении тебе такую байку расскажут. А может, и слова соседа моего – про слепую собаку да про тряпку.
Вынул я из уха серьгу (пропадай – не жалко!), сорвал с головы пару волосин да плюнул на все это дело. Слюной, в смысле.
– Вот я, ваше сиятельство!
И через свечи перебросил – прямо к ногам ее босым. Упала серьга, звякнула чуть слышно.
Н-на!
Тут ее сиятельство и повело. Дернулась, волчком крутанулась…
А когда повернулся уже, за ручку в дверную взялся, ударил в спину вой. Словно дагу мою ей в живот вонзили. И вроде бы слова даже какие-то слышны, а непонятно.
Да я и понимать не пытался. Болтом арбалетным в коридор меня вынесло. Да так, что только у своей двери перекреститься догадался.
А сзади – вой. Даже сквозь доски слышно.
…Когда уже отдышался, когда на кровать повалился, когда все молитвы, какие знал, прочел, странная картинка мне привиделась. Будто сижу я в заведении папаши Молинильо, что на полях Алькудийских, вокруг – парни из Месты в своих лохматых плащах-сайялях, и рассказываю я им все как есть, чего со мною за последние дни случилось. И про старого дона Хорхе, и про платок с семью узлами, и про их сиятельств. Рассказываю, а чернобородые перемигиваются, пальцами у висков крутят, кто-то уже за веревкой побежал, чтобы беднягу Начо Бланко, умом повредившегося, вязать. Живо так представилось!