— А что слышно про триумф? — продолжал расспросы Констанций.

— Все решено — он состоится, как только можно будет вывести оттуда войска. Все упирается в транспорт. Не понимаю, почему ты не собираешься на триумф. Там будут все важные шишки.

— Я еще не получил официального приглашения.

— Он берет с собой в Рим всю армию. И по-моему, совершенно напрасно. После этого солдат будет не узнать.

— Странно, что мне ничего не сообщили.

— Ну, кто-то же должен оставаться на месте и делать всю грязную работу. И потом, ты ведь не участвовал в походе, верно?

— Нет. В общем, нет. Но все равно — я думал, Аврелиан захочет, чтобы я там был.

Несколько дней после этого Констанций ходил мрачный, как туча. Но вот прибыл курьер от императора, и у Хлора сразу поднялось настроение: ему предстояло ехать в Рим. Ехать впервые.

— Хлор, как мне хочется поехать с тобой!

— Это исключено.

— Я понимаю, что исключено, но мне всегда так хотелось увидеть триумф!

— Будут и еще триумфы, — сказал Констанций.

— Но ты ведь запомнишь все-все, все подробности, и расскажешь мне, когда вернешься?

— Насколько я знаю Аврелиана, там будет что вспомнить.

В тот вечер Елена долго плакала от бессильной обиды на ребенка в своей утробе, из-за которого должна была оставаться взаперти. Она горько плакала и в тот день, когда Констанций с небольшим эскортом отправился в путь через заснеженные горы. Потом она успокоилась и стала терпеливо ждать.

Ребенок родился вскоре после Нового года. Констанций, уезжая, велел, если будет девочка, назвать ее Констанцией, а если мальчик — Константином. Родился мальчик — крепкий и, по словам всех родственниц отца, очень хорошенький.

В Британии женщины из высших классов, следуя примеру Галлии и Италии, отдавали своих детей кормилицам. Но в Иллирии это было не принято, что и постарались довести до сведения Елены все родственники Констанция. Она с радостью последовала этому первобытному обычаю — сама кормила мальчика, ворковала над ним и от всей души его полюбила.

Елена с нетерпением ждала возвращения Констанция. Ждали его и все обитатели военного городка и окрестных деревень. Почти из каждой семьи кто-нибудь служил в армии; к тому времени, когда их отправили на Восток, многие из них, ветераны войн с готами, уже отслужили свой срок и ожидали отставки и положенного им участка земли; другие, молодые воины, незадолго до похода женились — маленький Константин был одним из тысячи детей в Ниссе и окрестностях, которых их отцы еще ни разу не видели.

Констанций вернулся весной, когда вся долина была белой от сливовых деревьев в цвету. Сначала приехал курьер, чтобы распорядиться по поводу встречи и узнать про его сына. Во дворе приезжего обступила толпа — всем не терпелось услышать новости о своих родных и друзьях; но он, ничего не ответив на их расспросы, уехал. В гарнизоне сразу же поползли слухи — говорили, что случилось что-то скверное, что армию снова посылают на Восток, что в возвращающейся колонне разразилась чума. Но до Елены эти слухи не доходили. Она нянчила своего младенца, снова и снова твердя над его колыбелью, что через два дня он увидит отца.

Когда долгожданный день наступил, она выехала навстречу Констанцию. Проехав пять миль среди цветущих садов и виноградников, она встретила его, повернула коня и поехала рядом. Они поговорили о Константине, а потом Хлор замолчал. Позади них, тоже в молчании, шагал авангард Дунайской армии.

— Что-нибудь неладно? — спросила Елена.

— Да. Случилась беда. Хотя, в общем, еще не катастрофа. Такова уж военная жизнь — в ней всякое бывает.

— Расскажи!

— Потом.

И они молча въехали в Нисс.

Новость, со всевозможными фантастическими добавлениями, мгновенно разнеслась по городу. Чтобы пресечь слухи, Констанций издал прокламацию. То, что случилось в действительности, было достаточно серьезно и само по себе. Горожане снимали цветочные гирлянды, которыми украсили было улицы, и предавались скорби — кто угрюмо, кто в исступлении, как это свойственно жителям Балкан.

Только вечером, оставшись наедине с Еленой, Констанций наконец дал волю своему горю.

— Семь тысяч моих лучших воинов, которые дрались еще у дяди Клавдия, цвет нашей провинции, — изрублены на улицах Рима! Какие-то беспорядки на монетном дворе [14] , возмущение среди горожан — и моих героев, которым приходилось сражаться против тройного числа готов или сирийцев, застали врасплох и перебили в трущобах толпы всякого сброда, рабов и презренных циркачей...

Понемногу перед Еленой разворачивалась вся печальная история. Ослабевшая после триумфа дисциплина; солдаты, радостно толкающиеся по городским рынкам — покупают сувениры, глазеют по сторонам, хвастаются в тавернах и банях своими подвигами; а потом — внезапное, хорошо скоординированное нападение на них, в котором участвовала чуть ли не половина горожан...