– Гуленька, не приставай с вопросами к папе, а то ты собьёшь его с рабочего ритма. Ты же сама знаешь, какая у него сложная и ответственная работа, – при этом Гузель не сводила с дочери строгого взгляда.

– А как же Гегель и епархия? – спросила та.

– Я сама тебе вечером всё расскажу.

– Точно расскажешь?

– Разве я тебя когда-нибудь обманывала? – спросила Гузель.

– Нет, никогда, – не раздумывая, ответила Гуля.

Ринат перевёл дыхание, радуясь тому, что всё благополучно разрешилось. И дал себе слово побольше читать и расспросить об этом Гегеле поподробнее жену.

Но, увы, никогда нельзя быть уверенным в том, что же заинтересует пытливую девочку на следующий раз.

До детского садика они в это утро добрались без приключений.

Гуля была серьёзной и задумчивой. На всём протяжении пути она молчала, только крепко сжимала руку отца.

Уже чмокнув её в голову на прощание, Ринат не выдержал и спросил:

– Гуленька, а почему ты всё время молчала?

– Я боялась сбить тебя с рабочего ритма, – серьёзно ответил ребёнок.

И Ринат, стараясь не улыбаться, прижал одну ладонь к другой и сказал:

– Спасибо тебе, родная.

Оказавшись за дверью детского садика, Ринат улыбнулся. Дошёл до автобусной остановки и, запрыгнув в автобус, стал думать о гражданине Галушкине Михаиле Тимофеевиче, разработку которого ему поручил вчера вечером следователь Наполеонов.

Михаил Тимофеевич Галушкин был в это утро трезв. Он не пил уже четвёртый день. Но на душе у него, как он сам выражался, было пакостно. И тут пожаловал гость нежданный и незваный, который, как известно хуже татарина. Но мало того, он им и оказался! Кем же ещё может быть человек, представившийся Ринатом Ахметовым?!

Галушкин стоял на пороге и, раскачиваясь с носка на пятку и обратно, исподлобья смотрел на оперативника.

– Мы на пороге будем разговаривать или всё-таки пройдём в квартиру? – дружелюбно спросил Ринат.

– А чего в неё проходить-то? – сердито ответил Галушкин.

– Ну, что ж, тогда мне придётся забрать вас в отделение.

– Это ещё зачем? – ещё сильнее набычился Галушкин.

– Затем, что разговаривать на лестничной клетке и неудобно, и неприлично. Разве вас этому не учили в детстве родители?

– Учили, учили, – пробурчал Галушкин и неожиданно смилостивился: – Ладно уж, проходите, но у меня там не прибрано.

Однако когда Ринат зашёл в квартиру, то не удержался и присвистнул:

– Не прибрано это мягко сказано, у тебя тут, как Мамай прошёл.

– Вот-вот, – процедил сквозь зубы Галушкин и обвиняюще уставился на Рината.

Тот проигнорировал его взгляд, сбросил со стула какое-то шмотьё и сел.

– И вы присаживайтесь, гражданин Галушкин.

– Я не гражданин, а господин, – взъерепенился тот.

– Прямо так уж и господин, – усмехнулся Ринат.

– А чем я хуже этих?! – Галушкин качнул головой в сторону.

Ринат не понял, кого он именно имел в виду, но спорить с нервным типом не стал.

– Ладно, господин, так господин, – сказал он. – Вы мне лучше расскажите, где вы были утром, – он назвал дату убийства Самсоновой, – вернее, с утра и до обеда?

– В церкви! – прозвучал ответ.

– Где-где? – недоверчиво переспросил оперативник.

– В церкви я был!

– И зачем вы туда ходили?

– Как зачем? Хотя вам, басурманам…

– За оскорбление полицейского при исполнении, – равнодушно начал Ахметов.

– К куме я ходил! – выпалил Галушкин.

– Так к куме или в церковь? – всё тем же ровным голосом уточнил Ахметов.

– Так кума у меня в церкви служит!

– И зачем же вы, господин Галушкин, ходили в тот день к куме?

– Да я бы и не пошёл к ней, – махнул Галушкин рукой, – но она мне с вечера позвонила и строго так сказала: «Миша! Чтобы завтра утром пришёл ко мне в церковь!»

– И вы не посмели ослушаться? – не удержался от усмешки Ринат.

Галушкин покосился на оперативника и, поняв, что тот не отстанет от него, пока не узнает правду, решил признаться:

– Обносился я…

– Что?

– Ну, пропил свою одежду! Почти всю! И костюм, и пальто, и…

– Трусы хотя бы оставили?

– Трусы оставил, – вздохнул сокрушённо Галушкин и начал перечислять: – Рубашку старую, штаны и сандалии. Их у меня никто не купил.

– И кума обещала вам купить новый гардероб? Правильно я вас понял, господин Галушкин?