Варламов улыбнулся, чувство удивительной свободы овладело им.

— Вы знаете, Сацуки, я впервые увидел свою будущую жену и цзин в один и тот же день. Точнее, я видел ее и раньше, но в таком необычном свете увидел только тогда…

Он стал рассказывать, как познакомился с Джанет, а Сацуки слушала, иногда кивая и плавными движениями подливая чай. Когда Варламов прервался, она слабо улыбнулась.

— Вам повезло. Вы увидели свет Хёрая — сада вечности. Рассказывают, что это необычайный свет — поразительно ясный, но очень мягкий. Жаль, что мне никогда не увидеть его.

— Почему же?.. — удивился Варламов. Снова стало жаль Сацуки. Вспомнилось, как нес ее в растерзанном кимоно, и та, дрожа, прижималась к нему. Он коснулся плеча девушки: скользкий податливый шелк. — Наверное, рано или поздно все видят его.

Сацуки вздохнула.

— Басё написал так:

Она положила руку на колено Варламова, прикрытое юката. Все же он почувствовал тепло ее ладони. Сацуки легонько сжала колено.

— Теперь я станцую еще.

На этот раз танцевала без веера. Присаживалась и плавно поднималась, играла длинными рукавами, грациозно двигая пальцами, словно разговаривала на языке, который Варламову был незнаком. Смотрела отрешенно — как будто сквозь него. Напоследок распустила рукава, будто улетающая птица, впервые пристально поглядела на Варламова, встала на колени и склонилась лицом до пола.

Ощущение сладкой тоски и сожаления нарастало в душе Варламова. Звуки струн и печальный женский голос продолжали звучать в голове. На этот раз Сацуки не вставала, видны были только ее темные волосы, украшенные цветами. Повинуясь невольному порыву, Варламов попытался поднять девушку. Не вставая с колен, Сацуки легко качнулась назад, и Варламов не удержался сам. Он тоже упал на колени, и Сацуки вдруг целиком оказалась в его объятиях: шелковое кимоно и часто дышащая грудь под ним, плавный изгиб спины… Тонкий аромат проник в ноздри, и Варламов не мог надышаться им. Он был не в силах выпустить девушку из объятий.

Через некоторое время Сацуки отстранила голову, до того прижатую к груди Варламова. Глаза под изысканными дугами бровей были полны слез.

— А теперь оставьте меня. Я жду вас через двадцать минут. Пожалуйста, приходите.

Варламов не запомнил, как оказался в своей комнате. К счастью, на стене были часы — первое время он гадал, показывают они время дня или ночи? Он присел, не отрывая взгляда от стрелки. Стороной прошла мысль — правильно ли он поступает? — и бесследно исчезла.

Время прошло. Варламов вышел в пустой коридор и открыл дверь Сацуки. Сразу задвинул щеколду. Экран был выключен, в комнате полумрак. Свет исходил только от двух фонариков на полу. В нем виднелся белый овал лица и изгиб плеч Сацуки, остальное скрывала простыня, темная в красноватом свете.

У Варламова сладко потянуло внутри. Он подошел и встал на колени, не зная, что делать дальше. Белые руки Сацуки вскинулись, обхватили за шею и увлекли в ее мир…

Вначале было, как морская зыбь у берега — ласкающая тело, трогающая холмиками волн (или то были груди Сацуки?), влекущая в трепетную глубину. Потом глубже — вода плотнее охватывает тело, с удивительной силой притягивают руки Сацуки, и движения возможны только медленные, но проникающие в такие глубины, о которых он и не подозревал. Мерная зыбь постепенно переходит в волны, их сила все нарастает, предвещая цунами. Наконец небывало мощная волна подхватывает его, и он летит на гребне, захлебываясь то ли от пены, то ли от собственного крика… Тишина, мягкие касания, будто волны напоследок ласкают тело; темнота, чуть пронизанная красноватым свечением…

Потом с трудом вспоминались события этой недели. Да событий и не было, только объятия Сацуки. Днем и ночью, на фоне огромного города или цветения сакуры, они любили друг друга. Ласки Сацуки были изысканны и дерзки, и порой возникало смутное ощущение, что никогда больше не испытает такого. О них он запретит себе вспоминать, иначе обыденная жизнь покажется беспросветно унылой. Порой Сацуки танцевала — но танцы тоже слились в один, томительно прекрасный и все более далекий во времени. Были разговоры — Сацуки тогда сидела в строгой и одновременно изящной позе, не касаясь Варламова. Она рассказывала о самоубийствах влюбленных, вызвав на экран изображение террасы храма Киёмидзу в Киото, откуда те прыгали, взявшись за руки. Показывала достопримечательности, и при виде буддистских пагод скромно садилась на пол, запахнув кимоно и шепча что-то по-японски. Объяснила, что молится богине милосердия Канон. Рассказывала о своей семье, но мало… А потом снова был полумрак и ее тело, которое словно перетекало в объятиях Варламова — все быстрее, вплоть до ошеломительного падения в бездну.

Порой Варламов словно просыпался и думал о своем положении. Как оно странно! Пленник «призраков», в чужой стране — и одновременно ему дарят изысканные любовные наслаждения. Но мысли были отстраненными и скоро забывались. О Джанет он и вовсе не вспоминал…

Все кончилось сразу. Варламов проснулся и лежал в блаженном покое, ожидая Сацуки с завтраком (проводить ночь у себя она не разрешала).

В дверь постучали, и вошел пожилой японец с подносом. Варламов машинально натянул на себя одеяло (привык, что кроме него и Сацуки на этаже никого не бывает).

— А где Сацуки? — спросил он.

Японец покачал головой — не понимаю. Расставил тарелочки с завтраком.

— Сацуки? Сацуки! — допытывался Варламов.

Японец вернулся к двери, поклонился и ушел. Варламов накинул юката и стал ковыряться в рисе. Может, куда-то отлучилась?

Когда допивал чай, вернулся старик с бумажкой в руке. С трудом выговаривая по-английски, прочел:

— Извините, пожа…руйста. Мне нужно уехать. Твоя Сацуки.

Свернув бумажку, сунул в карман. Варламов тупо смотрел, как японец убирает посуду. Потом откинулся на матрас и так же тупо стал смотреть в потолок.