— Господа?

Блоджетт быстро зачеркал пером, стоя у окна.

Армад поравнялся с Сакраном, уперся толстыми бедрами в кромку стола. Сказал так же размеренно и важно:

— Господин Аран Торнхелл, спешим уведомить вас, что наши государства, сияющий Рендор и блистательная Адора, подвергают сомнению законность и подлинность завещания Эквериса Растара.

— И даже если сие завещание подлинное, — подхватил Сакран, — монаршьи дома Адоры и Рендора полагают, что первейшим и законным наследником короны Санкструма должен быть законный сын Эквериса Растара, а отнюдь не бастард, рожденный от греховной связи…

Это был плевок в лицо. Открытый. Старший секретарь ошеломленно воздел седые брови.

— Законный же наследник, рожденный от честного, освященного Ашаром брака, — вновь повел Армад, — принц Варвест Растар.

— И именно ему надлежит передать корону Санкструма, дабы он правил мудро и умело, — закончил Сакран.

Наступила пауза. Блоджетт скрипел пером — не энергично, рывками. Рука его дрожала.

Я двинул кресло-жабу по мраморному полу.

— А если я… приму корону Санкструма?

Ответил Сакран:

— Если Аран Торнхелл, предполагаемый бастард Эквериса Растара, примет корону Санкструма, ни Адора, ни Рендор не признают законность его коронации. И Адора, и Рендор посчитают своим первейшим долгом в этом случае восстановить справедливость и помочь имперскому дому Санкструма.

Видит небо, я не хотел принимать эту чертову корону…

— Значит, если я коронуюсь…

Сакран положил на стол свернутую в трубку бумагу:

— Если Аран Торнхелл примет корону, это будет означать войну.

Глава восьмая

Я смотрел на послов молча. Напоминали они Кржемелика и Вахмурку из мультиков, один был тонкий, второй — толстый, только не было в них смешного обаяния веселых лесных человечков. Это были существа с мертвыми глазами, явившиеся из преисподней за душой Санкструма, которую заложил нечистому Экверис Растар.

— Принц Варвест прибудет в Норатор через две недели, — сказал Сакран напоследок.

Послы удалились, отвесив скупые, как мысли ростовщика, поклоны.

Вкрадчивый голос Блоджетта прорвался через ком сбивчивых, обрывистых, и, чего скрывать, окрашенных паникой мыслей:

— П-послание, господин архканцлер, в-ваше сиятельство…

Он не смел его взять без моего приказа, следовал субординации.

Я взял бумажную трубку, мельком отметив, до чего похожа на тубус, в котором сидела слепая змейка, развернул с опаской.

Кто придумал использовать для ультиматумов красные чернила? Строки, исполненные каллиграфической вязью, вгрызались в мозг, как стая хищных муравьев. По мере чтения ярость заколыхалась и стала набухать огромным жалящим клубком где-то на уровне солнечного сплетения.

Негодяи давали мне две недели на раздумья. Жестко, четко изложили свои требования. Я обошел стол, протянул ультиматум герцогу, сдерживаясь, чтобы не разорвать бумажку. Он отложил свои писульки, прочел раз, другой, шевеля бескровными губами. Произнес вкрадчиво и едко, плюнув на почтение к государю:

— Корона — или бегство?

Я огрызнулся злобно:

— Уже бегу! Ночью уплыву с отливом! Только украду сотню золотых — и сразу в бега.

Блоджетт подумал, постучал ногтем по бумаге, сказал невозмутимо:

— Однако же послы предлагают вам пятьдесят тысяч отступных, государь, и гарантии безопасности, если спокойно передадите к-корону Варвесту.

Я раздраженно выхватил ультиматум, смял в кулаке. Затем понял, что совершил ошибку: расправил бумагу, начал разглаживать на столе. Такие документы нужно беречь, чтобы противная сторона не начала затем уверять, что повод к войне дал я сам.

— Обязательно передам, — сказал я. — Принц Варвест прибудет через две недели, и это великое счастье. Он религиозный фанатик, сами мне об этом сказали. Пойдете под его руку?

Он стал к окну вполоборота, сказал уклончиво:

— В случае войны страна утонет в крови… — а сам в это время косил на меня глазом.

Проверяет меня, смотрит, оценивает, насколько далеко смогу зайти.

— Утонет, это если я позволю.

— А вы позволите, г-государь? — Снова титулует «государем», вворачивает там и тут, будто невзначай, тоже психологическая обработка, чтобы я привыкал к будущей короне, чтобы не дергался, чтобы не сдал чего доброго назад.

Я подумал, сказал осторожно: