– Да, предурацкая история - нарочно не придумаешь... после того, как мы виделись с тобой в последний раз. Все-таки мы с тобой молодцы: мы видим. И то, что видим, сбывается в течение недели. Кому сказать - не поверят. Да и не надо. И без того удовольствие высокого класса.

– Значит, и впрямь началось? Ты это имеешь в виду?

Но он имел в виду только то, что сказал.

– Он снова мне написал: хочет встретиться. Договорились на понедельник.

– А это не прежние его игры?

– Нет, не прежние. Ему нужно выудить из меня - поскольку я уже бывал ему полезен, - нельзя ли что-либо сделать? On a souvent besoin d'un plus petit que soi. [2] Ты пока ни гу-гу, и мы еще не такое увидим.

С этим она была согласна; только от манеры, в которой он свою мысль выразил, на нее, видимо, повеяло холодом.

– Надеюсь, - сказала она, - ты по крайней мере будешь вести себя с ним пристойно.

– Предоставлю судить тебе. Сделать ведь ничего нельзя - время безвоз-вратно упущено. Я, конечно, не стану его обманывать, разве, пожалуй, чуть-чуть развлекусь на его счет.

Скрипки еще звучали, и Мод, немного помедлив, шепнула:

– Все-таки ты им кормился. То есть ты ими кормишься - им и eму подобными.

– Совершенно верно... а потому терпеть их не могу.

Она снова помедлила:

– Знаешь, не надо бросаться хлебом своим насущным, да еще с маслом.

Он вперил в нее взгляд, будто словил на намеренном и малоприятном, мягко говоря, назидательстве:

– Вот уж чего я ни в каких обстоятельствах не делаю. Но если хлеб наш насущный - пробивать дорогу всем и каждому, то в наших же интересах не давать им вертеть собой. Не им толкать меня туда-сюда, сегодня так, завтра этак. Попался - пусть сам и выкручивается. А для меня удовольствие смотреть, сумеет ли.

– А не в том, чтобы ему, бедняге, помочь?

Но Байт был совершенно непреклонен:

– Черта лысого ему поможешь. Он с первого своего младенческого писка признает лишь один вид помощи - чтобы о нем эффектно - словцо-то какое, пропади оно пропадом - сообщали публике, а другая помощь ему ни к чему. Так что прикажешь делать, когда теперь нужно все это, напротив, прекратить, когда нужен особого рода эффект - вроде люка в пантомиме, куда наш голубчик исчезнет, когда потребуется. Сообщить, что он не хочет, чтобы о нем сообщали, - не надо, не надо, пожалуйста, не надо? Ты представляешь себе, как великолепно это будет выглядеть в наших газетах? А в заголовках американ-ских газет? Нет, пусть умрет так, как жил, - Газетным Кумиром на Час.

– Ах, - вздохнула она, - все это безобразно.
– И без всякого перехода: - Что же, по-твоему, с ним случилось?

– Что, собственно, ты хочешь знать? Какие безобразные подробности тебя интересуют?

– Я только хотела бы знать: по-твоему, он и впрямь попал в большую беду?

Молодой человек задумался:

– Вряд ли все сразу у него пошло прахом - нет. Пожалуй, дама, на которой он собрался жениться, к нему переменилась - не более того.

– Как? Я думала - при той куче детей, вокруг которых столько шума, - он уже познал брачные узы.

– Естественно, иначе как бы он мог устроить такой бум вокруг болезни, смерти и похорон этой бедной леди, своей жены. Разве ты не помнишь? Два года назад. "Как нам дали понять, сэр А. Б. В. Бидел-Маффет, кавалер ордена Бани, член парламента, настоятельно просит не посылать цветы на гроб его покойной супруги, досточтимой леди Бидел-Маффет". И тут же, на следующий день: "Мы уполномочены заявить, что повсеместно господствующее мнение, будто сэр А. Б. В. Бидел-Маффет возражает против возложения цветов во время погребального обряда при захоронении его покойной супруги, досточтимой леди Бидел-Маффет, зиждется на неверном истолковании личных взглядов сэра Бидел-Маффета. Многочисленные и разнообразные цветы и венки, доставленные на Куинз-Гейт-Гарденс, явились неоценимым источником удовлетворения, насколько это возможно в его обстоятельствах, для убитого горем джентльмена". И новый виток на следующей неделе: несколько неизбежных строк под соответствующим заголовком - замечания убитого горем джентльмена на тему о цветах на похоронах как обычае и прочем, высказанные им под сильным давлением, быть может, не всегда уместным, со стороны молодого растущего журналиста, всегда жадного до правдивого слова.

– Догадываюсь, о каком молодом и растущем речь, - после секундной паузы обронила Мод.
– Так это ты его подбил?

– Что ты, дорогая. Я пыхтел в самом хвосте.

– До чего же ты циничен, - бросила она.
– Дьявольски циничен.

– Да, циничен. На чем и поставим точку.
– И тут же вернулся к оставленному было предмету: - Ты собиралась мне поведать, чем он известен, этот Мортимер Маршал.

Нo она не поддержала его: ее любопытство к другой затронутой в их беседе теме еще не было утолено.

– Ты точно знаешь, что он снова женится, этот убитый горем джентльмен?

Вопрос вызвал у него раздражение:

– Ты что же, голубушка, ослепла? Все это нам уже преподносили три месяца назад, потом перестали, потом преподнесли вновь, а теперь никто не знает, с чем мы имеем дело. Только я ничего не исключаю. Забыл, как эту особу зовут, но она, возможно, богата и, возможно, добропорядочна. И вполне возможно, поставила ему условие, чтобы духу его не было на той арене, где он единственно сумел обосноваться.