– Ну чего ты, Анна, злом рот поганишь?
– не утерпел Семен.
– Почистил я. И лесенка вона... на ветерке... Пущай обыгает.

– Обыгает...
– перевернуло Анчутку.
– Черт бы тебя обыгал, притвора. Поди хворосту накидай! Подожги дымно. Червяка всякого, паучишек повыкури.

– Да чисто в погребе, сама погляди. Сухо да чисто.

– Где сухо? Где сухо? Вон в углах... Нагнись ты!

Нагнулся Семен над погребом, Анчутка и саданула его: спину, мол, боишься переломить. Ухватился болезненный за погребушный край, да слабые руки ослушались - сорвались. Ухнулся Семен об глинистое дно, простонал и умолк.

– Так тебя!
– крикнула в погреб Анчутка.
– Посиди тут денек-другой. Может подохнешь быстрей.

Хлобыстнула его творилом и ушла во двор.

А Семен как упал на дно, так и не мог подняться. Кое-как дополз до стеночки, спиной привалился. Так и просидел в погребе до темноты. От холода, знать, опамятовал. Вспомнил, что было, и заплакал без стону и причету. И впервой подумал Семен о смерти как об избавлении.

Чу! Песня!

То ли смерть идет, то ли жизнь возвращается? То ли мерещится Семену во бреду Дарьин голос?

Хотел Семен на помощь позвать, да силушки в нем осталось только прошептать имечко доброе:

– Дарья! Ах, Дарьюшка...

Откинулось творило, пахнуло в яму теплом и голосом:

– Ктой-то тут меня зовет? Неужели Семен! Раненько ты, батюшка мой, под землю забрался. Да я тебя и под землей нашла.

Опустила горбыня лесенку в погреб, зовет:

– Вылазь сюда.

А Семен уж с ног на руки валится.

– Друг ты мой бесталанный! Погодь времечко...
– сбежала легонько Дарья по лесенке, подхватила Семена, что дитя малое, под звезды вынесла.

– Ах ты, Сенюшка, Сенюшка. Сколь легонек-то ты, сколь хрупенек. Все высосала кровопийка ненасытная, а меня ж еще, подлая, Паучихой нарекла.

Посмотрела Дарья строго так в сторону избы, где Анчутка бока на перине грела, и пошла к лесу со своей ношею.

Ну ладно...

Отползла ночь от села, за оборком леса спряталась, и нет ее.

Не успела Анчутка, спросоня зевнувши, рта перекрестить - вот она, ярмарка, в ворота стучится. Не ждала злыдня такого поворота, залебезила перед своими: про товар, про дорогу, про цены спрашивает...

Паруня ж Семена глядит.

– Где Семен?

– А пес его знает, - отвечает Анчутка.
– Ночью все дверями хлопал, все ходил - спать не давал. Может, где на сене дрыхнет?

А самой не стоится. И такие у нее прыткие глаза, прям не знает, на чем бы их остановить.

– Пошли завтракать, чего среди двора стоять, - зовет.
– А Семен никуда не денется.

Однако и в избе под нею лавка прыгает.

– Сидите, - суетится она, - с дороги и так притомились. Пойду Семена покличу.

Не привыкли домашние к такой заботе, удивляются.

Не усидела Паруня, вышла следом за Нюркою. А та прямиком к погребу шпарит. Паруня юбку - в горсть и за ней.

Анчутка уж творило погребное откинула, шумит:

– Вылазь, Семен, куда забился? Вылазь, говорю! Не то в погребу погребу...

Яма ж ей пустой ответ бубнит.

Полезла она в погреб и уж не видит со страху, что следом Паруня опускается и Филька с Петром прискакали, смотрят сверху.

Нюрка будто вовсе ослепла: шарит руками по стенкам погребушным, ищет... Паруня же стоит в погребе посередине, глядит на нее, а сама дрожит мелкой дрожью, и такие у нее глаза, что у Фильки с Петром волосы дыбом поднялись.

Анчутка кидается на стены, бормочет чего-то... В одном месте стенку боднула и увязла головою, что в квашне. Дернулась освободиться, земля и поплыла в погреб, как вода в половодье полилась.

Не успели бабы и ноги вытянуть: закрутило их в месиво земляное, что в воронку речную. Скоро и макушек не видно стало.

Братья за лопатами в пригон кинулись. Пока бегали туда-сюда, полный погреб грязи наплыло, под самое творило. И вся она поверху уже заткана крепкой паутиной. В самом видном месте сидит здоровенная паучиха, шипит, ядом плюется...

Хотели ее братья держаками с места согнать, но дохнул на них погреб могильным холодом, и побежал наружу злой шепоток:

– Пошли, пошли со двора. Не то в погребу погребу-у...

И завыло ветром-поземкой.

Братья лопаты побросали, друг на друга смотрят: в уме ли они? Тут и послышалось им: поет кто-то под землей. Идет песня нутром земным туда, где стояла раньше Дарьина пластянка.

Братья за песней как привязанные пошли, сами не знают, что делается с ними. Уж было через плетень в Дарьину ограду полезли следом за тем голосом. Да только видят: стоит за плетнем Паруня. Живехонька. Будто не ее сейчас плывуном в погребе залило. Стоит Паруня и ладошкой братьям путь загородила: мол, нет вам дальше дороги и ходить не смейте. Сказать ничего не сказала, поглядела и отвернулась, и пошла к лесу.