Врач появляется через несколько минут, удерживая на вытянутой руке сумку моей матери, которую я сходу узнаю. Она в грязи, в пыли, в каких-то пятнах; у меня зарождается холодок в груди и кое-какие подозрения.

— Твою мать сбила машина в тот момент, когда она выходила от нас, — говорит доктор, бросая сумку мне на колени. — Сразу насмерть, мы ничего не смогли сделать. Это было с ней, передаю тебе, как наследнику. Больше ничего не осталось, это тебе просили передать из полиции.

— А полиция тут при чём? — у меня пусто и в голове, и в районе сердца.

Перед глазами вспыхивает ещё одна прозрачная «простыня» уведомления о коррекции чего-то там в крови, но я её смахиваю вниз уже знакомым приёмом.

— На время твоего пребывания в реанимации без сознания, твоим опекуном от муниципалитета является полицейский участок, — сообщает мне доктор. — Поскольку иных совершеннолетних, берущих за тебя ответственность, обнаружить не удалось.

— Нет никаких других, — бормочу, опуская взгляд.

— В общем, полицейские передали эту сумку и сообщение: дубликаты документов об изъятии у вас квартиры за просрочку платежа и ввиду смерти основного заёмщика по кредиту ты можешь получить в суде, напротив департамента полиции. Они хотели это оставить нам, но мы отказались, — любезно завершает информировать меня врач.

— А сколько же я у вас валялся?

— Две с лишним недели, почти три. Извини, я тороплюсь. Могу чем-то ещё помочь?

Отрицательно качаю головой и, тщательно глядя себе под ноги, направляюсь на выход.

Доктор Склютовски, узнав о смерти матери этого пацана без задержки (всё произошло, можно сказать, буквально на ступеньках клиники), утратил к пациенту интерес в тот же момент: благодарность за спасение получать было больше не от кого.

А ещё на «пустышку» был израсходован какой-никакой, а ресурс — всё тот же чип. Бл##ь. Что ни говори, но хоть Склютовски и не позволял себе открыто надеяться на дополнительные «субсидии» от этой некстати сиганувшей под грузовик мамаши, а всё же в глубине души их не исключал.

Впрочем, своё он всё равно поимел, уже от полицейского офицера, который появился в конце такой насыщенной смены.

Коп, сообщив об отсутствии у пацана родни и отдав сумку погибшей, отдельно оговорил срок, раньше которого пацан из клиники выйти не должен.

К устной договорённости прилагалось кое-что ещё, материальное; так что собственный, не высказанный вслух, финансовый «план» в адрес этого пациента можно было считать исполненным и закрытым.

А сам пацан пролежал в капсуле двадцать суток, именно столько просила полиция.

На улице некстати нападает дикий голод, хотя, казалось бы, это сейчас не самая главная моя проблема. Потому, хотя бы, что мне сейчас некуда идти.

И не к кому.

Второй «Алекс» тактично помалкивает (слава богу).

Я просто шагаю вперёд, куда глаза глядят. Выйду вначале, наверное, на берег речки — там хорошо и тихо. Это дорогой район, лично я в нём лишний раз стараюсь не появляться; но сегодня уже можно всё. Подарю себе хотя б пару часов покоя на ухоженном природном ландшафте.

У матери в сумке есть остатки мелочи, которые добываю на ходу.

В магазине по пути беру самый дешёвый рацион быстрого питания, который жую на ходу.

«Алекс» порывается что-то сказать, но я просто нахожу нужную строку в его «простыне» данных и отключаюсь от аудио канала с ним. А все всплывающие уведомления просто смахиваю вниз, не читая.

У речки какое-то время просто смотрю на закат, ощущая странную пустоту.

— Еле пробился, — сообщает чип Алекс на каком-то этапе.

Интересно, как ему удалось? Хотя, на самом деле, не интересно.

— Создал резервный канал. — Продолжает он. — Слушай, ты так больше не делай! Разрывать связь нельзя…

— Жаль, что не могу тебе по морде засветить, — перебиваю его.

— А что это решит? — кажется, он даже оторопевает. — В списке всех твоих проблем?

— Не решит ничего. — Соглашаюсь.

— Ну и ты меня извини. Я сейчас некоторым образом не то чтобы робот, но явно с ограниченным спектром эмоций. По техническим причинам. Сострадатель из меня в данный момент не особо хороший. Я, кстати, экстренно и планы все откорректировал, но к тебе с новостями, — помявшись, он таки говорит, что хотел. — Этот чип воспринимает всю твою только что съеденную лабуду, как отравление.