Бутов. А запах ванили? (Черебцу.) Маша, когда отпуск брала, в первый же день – пирог яблочный с ванилью. Так уж завелось. И Наталья – на каникулы как уходила, в первый день – тоже. А нынче что-то… Ох, подозрения теснят мою грудь. Я за порог, а она…

Наташа. Папа…

Бутов. Ну что такое? Афанасия Сергеевича стесняешься? Так он тебя на руках, между прочим, носил. Уж в таких видах видывал.

Черебец. Имело место.

Наташа. Не успела. Завтра испеку.

Бутов (принюхивается). Ванилью не пахнет. Гуталином пахнет. Портянками и онучами. Колесной мазью и кирзой. И дешевым табаком. Чужим пахнет, мужиком…

Наташа. У тебя насморк.

Бутов. У меня предчувствия. (Берет со стола лежащую фотографию в раме.) А это что? Почему тут моя фотография?

Наташа. А… Там гвоздь… погнулся.

Бутов. Гвоздь?

Наташа. Да. Я боялась – упадет.

Бутов. Афанасий, нам рассказывают сказки. Хотят убаюкать нашу родительскую бдительность. Но мы не лыком шиты, нас на мякине не проведешь.

Черебец. Да ведь невеста уж, Марлен Васильевич, пора уж…

Бутов. Так… И тебя подкупили. Вовлекли в заговор. (Наташе.) Кто такой?

Наташа. Папа!

Бутов (Черебцу). Летом учитель появился. Возник, как они говорят. Из второй школы. Подшефные наши – как насмешка. Физик, говорил. С виду – точно физик. Очки, джинсы, улыбка нигилиста. Старик Эйнштейн, эм-це-квадрат… Я его спрашиваю: почему зимой мы не открываем окна – и ничего, не задыхаемся, а летом – душно. Щели же те же самые.

Наташа. Папа!

Черебец. Ну и он?

Бутов. Ну, сначала что-то насчет температуры вякал, парциального давления, а потом в кино заторопился, опаздывать сразу стал.

Черебец. А действительно, почему? Мне в голову даже не приходило.

Бутов. Сказал бы честно – не знаю, я б священника сразу и родительское благословение. А он…

Наташа. Подумаешь, сам в прошлом году только вычитал где-то.

Бутов. Когда не знал, говорил – не знаю. И не старался выглядеть умнее, чем есть.

Наташа. А он, кстати, был умный и способный.

Бутов. Да? А где ж теперь его ум и способности? Вместе с ним самим?

Наташа. Да разве кто-нибудь у нас в доме может задержаться? Ты же… Тебе же ни один не нравится – не глядя. Сейчас все недостаточно взрослые и самостоятельные, а потом будут недостаточно молодые и здоровые. А когда я выйду на пенсию, ты скажешь, что согласен на любого, только и любого уже не будет.

Бутов. О, о, разошлась.

Наташа. А что – не так?

Бутов. Вот будут свои взрослые дети, я на тебя посмотрю.

Наташа. Откуда же они, интересно, будут? От святого духа? Или от Надьки с Катей? С подругами – пожалуйста, хоть в отпуск, хоть куда. Тут ты и билеты и машину – в лепешку готов, только бы в юбке.

Черебец. Сейчас девушки сами в брюках.

Наташа. Женился бы уж сам поскорей, может, и я тогда как-нибудь. Заодно. Под шумок.

Бутов. Наталья!

Наташа. Что такое? Афанасий Сергеевич? Так он же свой человек, он же твою дочь на руках… Или уже не свой?

Бутов. Ладно, иди, нам еще с ним поговорить надо. Ты, кстати, деньги на аккредитив положила?

Наташа. Нет еще.

Бутов. А когда ж ты собираешься? Сегодня короткий день, завтра выходной, а второго тебе лететь. Так и потащишь с собой почти четыреста рублей? С твоей рассеянностью…

Наташа. Успею еще. Сейчас пойду.

Бутов. Да времени уж… (Смотрит на часы. Че-ребцу.) До какого сегодня сберкассы?

Черебец. А кто их знает. Надо позвонить, узнать. Телефон там? (Выходит.)

Бутов. Ну и язык у тебя.

Наташа. А что я такого сказала?

Бутов. Ну, а к чему вообще об этом.

Наташа. А ты – к чему?

Бутов. Что ты сравниваешь. Что для молодой девушки норма, для меня…

Наташа. Тоже норма, папа, тоже. Ты достаточно был один, никому не придет в голову бросить камень. Уж если я, мамина дочь, говорю – женись, то чужие…

Бутов. Ты не понимаешь. Если б я был просто инженером, врачом, не знаю там… А я у всех на виду, как церковь или вон каланча пожарная. Ведь они все, кому я плачу зарплату… кому государство платит зарплату по моей подписи, они все только и ждут, к чему б прицепиться, соринку в моем глазу ищут, чтоб свое бревно оправдать. Ты думаешь, директором трудно быть потому, что работы много? Или ответственности? Под лупой жить трудно. Под лупой, в которую смотрят две тысячу пар глаз. На тебя одного. Это еще не считая тех, кто смотрит сверху, в подзорную трубу. Им тоже небезынтересно было бы заметить пятно на солнце. Ну, не на солнце – на неком светиле, вокруг которого худо-бедно кое-что вертится. И если я дал согласие на переезд в Москву…

Наташа. Решилось?!

Бутов. На той неделе коллегия… И если я решился на это – хотя ты знаешь, как нелегко мне будет оставить здесь все, что я построил, и свои пятнадцать лет жизни, может быть, лучшие пятнадцать лет, и мамину могилу, – и если все-таки я оставляю все это, чтобы начать на новом месте, то в какой-то степени потому, что я смогу начать все заново. Попробовать начать. Здесь это для меня… По разным обстоятельствам.

Наташа. А он согласится на развод?

Бутов (после паузы). Кто – он?