Позже он спускался по лестнице к гардеробу. По правую руку от него шел верный молчаливый Грин Хорунжий, уже тогда до безумия влюбленный в свою кибернетику, человек не от мира сего; по левую руку шел малорослый усач, распихивая людей. Внизу плотная масса народа толкалась у стойки, наотмашь вырывая свои пальто. Ледяными очками блеснул из-за лохматого красного воротника обиженный удод. Расступились. Выскочила наперед девушка с заячьими зубами, с пучком ранних крымских фиалок: "Победителю сегодняшнего вечера!" Олег машинально ткнулся губами куда-то ей за ухо. Хорунжий распахнул тяжелую дверь. С улицы ударила звездным холодом, остудила лица ночь.

Черные голые силуэты деревьев, громада собора, ярко освещенные окна все плыло перед Олегом в стуке бушующей крови. Он слушал, не понимая, отвечал, не слыша себя, смеялся невпопад. Его крепко вели с двух сторон под руки. Видимо, чтобы спасти беззащитную душу Краева, пришло отрешение. Сущего не стало. Словно отделенные толстым стеклом, двигались и разговаривали друзья. Приближались к Олегу до черточки знакомые и почему-то неузнаваемые лица...

Чувство реальности понемногу вернулось лишь в квартире друзей Хорунжего, под действием тепла и мастерски заваренного чая...

...
– Аля, - сказал Краев, из-под набрякших век уставившись в синие, точно нарисованные на фарфоре глаза жены.
– Птица ты моя... Птица счастья завтрашнего дня...
– Мотнув головой, нехорошо осклабился, двумя пальцами поднял рюмочку: - Давай-ка... За нашего с Грином третьего... старого друга, которого здесь нет и быть не может!

По лицу Алевтины прошла страдальческая дрожь. Этого она больше всего боялась в Олеге - огромном, сильном звере. Внезапной волчьей тоски...

– Он что, умер?

– Жив, - вертя перед собой бокал и блаженно щурясь на переливы хрусталя, пропел Хорунжий.
– Живехонек...

– А... почему не может? Что он, больной? Или...

– Или, - перебил Олег. И добавил - тихо, отчетливо и горестно: Дура.

Алевтина прикусила губы, мигом отвернулась. За столом сделали вид, что жадно слушают очередную одесситову байку.

– Не пьет он, друг наш ситный!
– опять пришел в мрачное веселье Краев.
– Не пьет, не курит и, к большому своему счастью, не любит женщин.

– Нет, отчего же!
– все так же изучая бокал и ни на что более не отвлекаясь, рассеянно возразил Гриня.
– Любит, просто не так, как мы. Иначе он любит... иначе...

– А как? Как иначе?
– сгорая от любопытства, подскочила на месте Надюха.

– Молча, - процедил сонный Халзан.

– Отойдем, - внезапно решил Олег. И, отшвырнув кресло, всей своей глыбастой фигурой вознесся над столом. Краев был здесь своим и трижды своим человеком, и поэтому преспокойно увел Хорунжего в официантскую подсобку. Более того - повинуясь его жесту, из комнаты мигом убрался отдыхающий фрачник, пошел курить на ковровую лестницу. Олег взял старого товарища за лацканы, притянул к себе, опалил дыханием:

– Ну, давай, выкладывай...

Григорий в упор взглянул на Олега, и тот впервые за вечер понял, каким страшным лукавством полны эти выцветшие глазенки.

– Удивительные происходят вещи. Как нарочно, три дня назад он вспомнил собачью свадьбу. Я записал. Прочесть?
– Он полез во внутренний карман, приговаривая: - Представляешь, совсем академический сделался слог, не тот, что был. Идет, идет там какая-то эволюция - знать бы, какая!

...Друзья Хорунжего были кибернетики, супружеская пара за тридцать, Орест и Кира. Бездетные, жили открытым домом, принимали гостей в любое время суток. В огромной комнате - стеллажи до потолка, книги, точно каменная кладка; тусклое золото на дубленых корешках. Старая бронза черный Меркурий с отброшенной назад крылатой ногой, нагие наяды, держащие абажур. Квартира принадлежала академику, покойному отцу Киры. На доме была мемориальная доска в память о нем.

Орест был немногословен, курил трубку. Коллекция трубок стояла у него в выдолбленном пне, туда же насыпался табак. Короткую, покрывавшую все лицо бороду он подстригал вровень с жесткими волосами ежиком. Тогда считалось престижным для интеллектуала походить на геолога-таежника, таскать грубый верблюжий свитер... Кира, очень полная, с белыми финскими ресницами, ходила распустехой и умела этим кокетничать. Ее называли не иначе как "баба Кира" и "мамочка".

Орест привычно постелил на полу лист фанеры, набросал подушек. Сели по-восточному; иные разлеглись. Посуда для чая была некомплектная кружки, стаканы, неожиданно нарядные чашки. Гости немилосердно били сервизы.

Краев снова читал стихи. Орест повторил, будто пробуя на вкус, несколько слов, пожал плечами и сказал: "По-моему, это гениально".
– "А у тебя было что-нибудь гениальное в восемнадцать лет?" - спросил усатый Олегов поклонник (он со всеми немедленно переходил на "ты"). "Нет".
– "А сейчас есть?" - "Да. Жена".

Грин успел сообщить по дороге, что хозяин занимается моделированием психических процессов. Его лаборатория ведет несколько тем, в том числе и закрытых. У него есть машины собственной конструкции, конечно же, не серийные. Высшее начальство почти не требует от Ореста прикладных результатов. Он - признанный разведчик неведомого. Один из немногих, кому дано право неспешно размышлять, ставить опыты, никому в них не отчитываясь. Кира готовила математическое обеспечение для машин по заданиям мужа.