Матушке Ватрен достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что с ее мужем произошло что-то необычное.

Она прошла несколько раз мимо него, но не добилась ничего, кроме все более и более увеличивающихся клубов дыма.

Наконец, она решилась первой нарушить молчание.

— Ну, так что? — спросила она. — Что? — переспросил Гийом с поистине пифагорейской лаконичностью.

На какое-то мгновение Марианна заколебалась.

— Что с тобой? — спросила она. — Ничего!

— Тогда почему ты молчишь?

— Потому что мне нечего сказать.

Матушка Ватрен несколько раз уходила, но снова возвращалась. Если ее мужу было нечего сказать, то это вовсе не значило, что она тоже собиралась молчать.

— Гм! — сказала она.

Ватрен не обратил никакого внимания на это «гм!».

— Старик! — сказала она.

— Что тебе? — спросил Гийом.

— Когда свадьба? — спросила матушка Ватрен.

— Какая свадьба?

— Свадьба Катрин и Бернара, конечно!

Ватрен почувствовал, что с сердца у него свалился тяжелый камень, но он даже не подал виду.

— Ага! — сказал он, подбоченившись. — Наконец-то ты образумилась!

— Ну, говори же, — продолжала Марианна, ничего не ответив на его реплику, — мне кажется, что чем раньше, тем лучше!

— Да, конечно!

— Если мы назначим на следующую неделю, как тебе кажется?

— А как же объявление о венчании?

— Можно поехать в Суассон и попросить разрешения обойтись без объявлений!

— Ну, теперь ты еще больше торопишься, чем я!

— Видишь ли, старик… — начала Марианна, — дело в том… что…

— В чем?

— Дело в том, что у меня еще никогда не было такого дня!

— Ба!

— Расстаться и умереть каждый сам по себе! И это после двадцати шести лет совместной жизни! — И она разразилась рыданиями.

— Твою руку, мать! — сказал Гийом.

— О, вот она! — от всего сердца воскликнула Марианна.

Гийом прижал добрую женщину к своей груди.

— А теперь, — сказал он, — обними меня! Ты самая лучшая женщина в мире, конечно… — он запнулся и добавил: — Конечно, когда ты этого хочешь!

Мы надеемся, что читатель не сочтет эти слова слишком суровыми. — О! — ответила она. — Я обещаю тебе, Гийом, что, начиная с сегодняшнего дня, я всегда буду хотеть того, чего ты хочешь!

— Аминь! — сказал Гийом.

В этот момент вернулся Франсуа. Взглянув на него, дядюшка Ватрен заметил, что молодой человек чем-то сильно обеспокоен, а это необычно для него.

— Эй! — сказал он, чтобы Гийом заметил его присутствие.

Услышав его голос, Гийом обернулся.

— Ну что? — спросил он. — Ты их проводил?

— А вы разве не слышали? — За окнами раздался шум отъезжающего экипажа. — Они уезжают!

Пока Гийом слушал, как замирал в отдалении топот лошадиных копыт, Франсуа пошел взять ружье, стоявшее у камина. Гийом заметил это движение.

— Куда ты идешь? — спросил он.

— Я иду… послушайте, я могу сказать, но только вам одному!

Гийом повернулся к своей жене.

— Мать, — сказал он, — хорошо бы тебе убрать со стола, — завтра будет столько дел!

— А я что делаю? — возразила она, направляясь на кухню с горой тарелок и пустой бутылкой в руках.

Дверь за ней захлопнулась.

Проводив ее взглядом и, убедившись, что она ушла, Гийом спросил:

— Что случилось?

Франсуа подошел к нему.

— Дело в том, — тихо сказал он, — что, когда я запрягал лошадь мсье мэра, я услышал выстрел!

— В каком направлении?

— Со стороны Корси, недалеко от источника Принца. — И ты думаешь, что это был какой-нибудь браконьер? — спросил дядюшка Гийом.

Франсуа покачал головой:

— Нет! — сказал он.

— Тогда, что же это могло быть?

— Дядюшка, — едва слышно прошептал Франсуа, — я узнал ружье Бернара!

— Ты в этом уверен? — с беспокойством спросил Ватрен, который никак не мог себе представить, зачем Бернару потребовалось стрелять в такой час.

— Я узнаю его из сотни других, — ответил Франсуа, — вы же знаете, что у него картонные пыжи, и звук совсем другой, чем у бумажных!

— Ружье Бернара… — медленно проговорил Гийом, все более и более волнуясь, — что бы это значило?

— Вот именно, я и сам себя об этом спрашиваю.