Я делала вид, что лениво ковыряюсь в приготовленной отцом овощной запеканке, на деле же — сдерживала тошноту, подступающую к горлу каждый раз, когда смотрела на еду перед собой. Траурное молчание било по нервам, понуждая меня делать рваные вдох за вдохом. И я искренне надеялась, что моей агонии не видят родители. Наверное, зря… Отец, словно читал каждую мысль — сидел ровно, бросая на меня тревожные взгляды. К еде он не притронулся.

А я вспоминала слова Адама, с которым мы расстались не далее как пару часов назад, и понимала, что никогда больше его не увижу. И — что хуже всего — он не предпримет ни единой попытки это исправить. Потому что я для него — вещь, что бы он ни говорил, как ни старался бы исправить то, что уже было им сказано, и что оставило внутри меня свой отпечаток.

Будь я кем-то другим, я вряд или бы упустила возможность «немного заработать», но всё это попахивало чем-то настолько мерзким, что я даже не могла рассмотреть шанс получить лишних пару сотен тысяч рублей за услуги, в которых нуждался Левандовский.

Хотя, нет. Он в них не нуждался. По крайней мере, с моей стороны. И ясно дал понять, что на моём месте мог оказаться любой другой товар, который бы он купил с неменьшей готовностью.

— Я наелась, спасибо, — буркнула я, отставляя нетронутую порцию овощей в сторону. Поймала встревоженный взгляд матери, и улыбнулась ей через силу.

— Всё в порядке, маленькая?

— Да.

Это мамино «маленькая» снова полоснуло по натянутым до предела нервам. Только бы не разреветься прямо сейчас, когда градус минора за столом и без того стремится к высшей отметке.

— Я к себе пойду.

В моей спальне полумрак, разбавленный лишь отсветами уличных фонарей. Зажигать свет совсем не хочется — мне хорошо и так. Особенно удачна эта «обёртка» для мыслей о Левандовском. Мне вообще в последнее время кажется, что весь мой мир соткан из мужчины, которого я обязана называть боссом. Всё ведь так просто. Он — тот, чьи приказы я должна выполнять беспрекословно, и в этом — вся суть наших отношений. Почему же у меня ничего не получается? Почему его слова вызывают у меня такие эмоции? Почему он способен причинить мне боль парой фраз? Почему я сейчас то злюсь, когда понимаю, что он решил переложить всю вину за случившееся на меня, то едва сдерживаю слёзы, с ужасом осознавая, что больше никогда по собственной воле не взгляну в тёмные глаза, в которых от улыбки появляется свет?

Всё понеслось к неминуемой катастрофе со скоростью света сразу, едва я вошла в его чёртов кабинет и поняла, что не смогу сорвать это идиотское собеседование. Поняла, едва села напротив Левандовского и закрылась от него нелепым щитом-сумкой. Всё уже тогда было решено, а сейчас… Сейчас я всего лишь разбиралась с последствиями наших с Левандовским «рабочих отношений», в которых однозначно винить кого-то было бы глупым. И с этим мне предстояло жить.

— Ева…

Я вздрогнула, выходя из состояния задумчивости, когда поняла, что не одна в комнате. Бросила взгляд на сотовый, лежащий на подоконнике, уже зная, что того пропущенного звонка, которого так ждала, на экране не будет. И повернулась к маме, застывшей в дверях.

— М? Что-то случилось?

Она запнулась всего на несколько секунд, но я поняла, что новости будут совсем не радужными.

— Ничего не случилось. — В голосе матери беспечность звучит настолько лживо, что мне хочется поморщиться. — Отца уволили с работы… Он не хотел тебе говорить.

А теперь — там кроются нотки вины, которой мама совсем не должна испытывать. Потому что они с папой совсем не виновны в том, что у него больше нет заработка.

— Ну, это ничего, — заверяю я маму, подходя к ней, обнимая крепко и желая, чтобы только она не почувствовала того, как на самом деле мне плохо. — Я скоро аванс получу. Всё будет хорошо.

Я даже не знаю, кого пытаюсь убедить в этом в первую очередь. Наверное — себя. Потому что уже знаю: моя уверенность в том, что я больше не увижу Адама Левандовского, летит ко всем чертям, и от этого я чувствую какую-то неуместную, но в то же время самую закономерную радость. И ощущаю страх. После того, что было сегодня, вероятность, что он примет меня обратно, крайне мала.

Но сейчас, когда мама прижимается ко мне, и когда я лгу ей, что все проблемы решаемы, мне хочется быть уверенной в том, что я со всем справлюсь.

У меня просто не остаётся иного выбора.

В офисе всё на тех же местах, что и вчера. С той лишь разницей, что сутки назад мои ощущения были похожи на настоящий шторм, сейчас же — больше схожи со штилем. Всё ведь действительно очень просто, и совсем не стоит усложнять себе жизнь. У меня есть возможность сделать так, что мама и папа больше ни в чём не будут нуждаться, и я буду дурой, если ею не воспользуюсь. А Адам… Он никогда не будет принадлежать мне настолько, чтобы я посчитала себя счастливой. С ним. Потому что я не способна заинтересовать никого, кроме мужчин, подобных Вадиму, для которых важно купить в воскресенье пиво по сорок два рубля. И с этим мне следовало смириться давно. Это помогло бы избежать неприятностей с Левандовским и болезненных ощущений там, где неистово бьётся сердце. Бьётся, когда я бросаю быстрый взгляд на мои вещи, стоящие в пакете возле стола. И когда толкаю перед собой дверь в кабинет Адама, даже не уточнив, на месте ли он и может ли меня принять.

— Я подумала о вашем предложении, босс, — говорю, отчаянно скрывая сквозящую в голосе горечь и тревогу, что он передумал и откажет.

Он отрывается от изучения лежащих перед ним бумаг сразу, едва я заговариваю. А я смотрю прямо в его глаза и добавляю, чтобы между нами больше не было непонимания.

— Если вам ещё это нужно, я стану вашей женой. Фиктивно, разумеется. На любых ваших условиях. Вы правы — мне очень нужны деньги.

Не дождавшись ответа, я быстро ретируюсь, потому что услышать сейчас отказ — равносильно тому, чтобы подняться на плаху. Пусть скажет мне «да». Остальное — неважно. Это в любом случае всего лишь бизнес. Просто мне стоило понять это сразу.