У Антона не было родителей или друзей. Он запретил информировать свой круг общения и дальних родственников о произошедшем. В его записке были лишь сухие инструкции и никаких ответов. Впервые в жизни Гиад отправился на похороны.

Человека на входе в Центр Прощания он принял за машину. Слишком уж он был добр и отзывчив, при этом неестественен и фальшив. Как можно заниматься таким? Видеть эти лица, каждый день? Слушать это. Пропускать через себя это.

Всё прошло ужасно и скомкано. Когда Гиада попросили, он не смог ничего сказать об Антоне, словно бы потерял контроль над своим центром речи. Не мог принять запрос, не мог обработать его, не мог ответить. Информационная глухота. Джайна вцепилась в его руку и хотела скорее протащить через всё это. Хорошо, что она была рядом.

Всего лишь двадцать минут на весь процесс. Несколько слов сотрудника Центра, пара наводящих вопросов и предложение оплаты дополнительных услуг. Гиад решил оплатить всё со своего счёта. Не мог он поступить иначе и чувствовать своё бессилие. Кроме них с Джайной, на церемонию пришли несколько коллег. Коробка с телом Антона скрылась в недрах печи, и всё чем он был, перестало существовать. Гиад попросил чтобы праха не осталось, он бы не смог взять урну в руки.

Нужно было организовать поминки, но Гиад не сумел заставить себя прочитать про все эти обряды. Даже обучающее видео посмотреть не смог. Если бы Антон дал ему время подготовиться, он бы мог сотни раз пройти через это в виртуале. Быть готовым. Сохранить достоинство, держаться правильно.

Джайна сказала ему, что Антон, похоже, не любил гостей, и можно не волноваться на этот счёт… Гиад должен довести их работу до конца и сделать так, чтобы имя Антона что-то значило. Чтобы о нём помнили. Это лучший способ почтить его. Сквозь слезы Гиад согласился. Никогда ему ещё не было так плохо и тяжело.

Любимая не отходила от него весь тот день, но, скрипя сердцем, оставила следующим утром. Её мужчине нужно было побыть наедине с собой, переварить всё это. Как она понимала и чувствовала все эти микромоменты, Гиад не знал. Принял, как есть.

Можно было бы раскваситься, закрыться дома, заказать еды на неделю и убежать в виртуал. Но из лабиринта мыслей оставался лишь один путь. Работа.

Гиад смотрел на огромный белый лист бумаги и красный иероглиф, выведенный на нём. До последних событий — это была самая странная вещь, которую сделал Антон, за всё время их знакомства.

Два года назад он вернулся из затянувшегося отпуска в Японии, ещё более замкнутым, чем обычно. Он положил холст прямо посреди лаборатории и часами старательно выводил загадочный символ толстой кистью. У него не получалось, он выбрасывал испорченную бумагу и начинал заново. На это ушла неделя, и получившееся «произведение искусства» заняло место на одной из стен, и со временем стало невидимой частью их рабочего пространства в лаборатории. Элементом интерьера.

Но не для Антона. Гиад теперь вспоминал, что его коллега иногда застывал напротив стены и подолгу всматривался в картину. На вопросы он отвечал туманно и с неохотой. «Ками», символ родом из синтоизма. Некая «частица бога», «божественная искра» существующая в каждом предмете или существе во Вселенной.

В поисках вдохновения, Антон посещал храмы в Японии, изучал культуру и общался с людьми. Он упоминал как-то, что Япония очень повлияла на него, и что там он пережил нечто, что не мог описать словами.

Всего лишь лист бумаги, исписанный чернилами. И странная идея. Искать непознаваемое в познанном. В организме и сознании человека нет никакой «души», лишь код, который они уже практически раскрыли. Нет никаких секретов. Только бы уложить всё это в общую картину, в скромном биокомпьютере, разработанном для нас природой…

Антон упоминал Айду всего лишь раз. Гиад спросил его, кто на фотографии на одном из рабочих столов. Антон ответил сухо — сестра. Антон тогда уже закончил учиться и работал на «Синотек». Его родители пережили удар, были слишком далеко от города. Айда была со своей учительницей, на соревновании по гимнастике в центре. ПВО в том районе не удалось сбить фрагмент разделяющейся боеголовки. Погибли всё в радиусе километра. Это событие в СМИ практически не освещали, он узнал всё после звонка родителей.

Несмотря на информационную блокаду в Париже, настроение чувствовались и Гиаду хорошо запомнились эти страшные месяцы. Хорошо, что США не рискнуло применять действительно мощное оружие у границ Европы. Гиад ходил на работу, каждый день звонил родителям и пытался не податься общей панике.

Антон никогда не говорил с ним на эту тему. Не упоминал Арктический Кризис, Россию или Америку, их отношения, Новую Холодную и Третью мировую, словно бы этих пятнадцати лет противостояния и не было. Как теперь вспоминалось, он резко выходил из аудиторий или кафетерия, как только кто-то начинал вести дискуссию на эту тему.

Страшно вот так вот потерять близкого человека. Не иметь возможность видеть его и говорить с ним. Оставить уравнение без решения.

Родители Гиада ушли добровольно. Не было никакой трагедии, все дела улажены, целый год праздника, тёплое прощание. Тоже повлияло? Всё равно, химия его мозга должна была быть в порядке — он не питался уличной едой и получал все нужные элементы и добавки для стабильной психики. Такое состояние не могло появиться спонтанно, оно долго развивалось.

Его первые заметки отдавали энтузиазмом, неумолимой тягой к работе, были простыми и понятными. Но чем дальше смотрел Гиад, тем становилось мрачнее. Его работа и жизнь были одним целым, накладывались друг на друга. Гиад пытался пропустить через себя бесконечный поток его записей. И понять.