«Джон?» — настаивал он.

После небольшой паузы Джон кивнул, и его кадык шевельнулся от глотка.

— Окей.

— Окей? — резко повторил Ревик.

Джон наградил его жёстким взглядом.

— Окей… сэр.

Ревик широко улыбнулся. Он понимал абсурдность неожиданного прилива оптимизма, который его накрыл, но ничего не мог с собой поделать.

— Вот так-то, — пробормотал он.

Что-то в том, как он сказал это, заставило всех в Хаммере расхохотаться.

Может быть, они тоже чувствовали этот оптимизм.

Что бы там ни было, это рассеяло напряжение, которое не отпускало его с тех пор, как приземлился «Чинук». Ниила усмехнулась, издав ещё один смешок, и наклонилась к Юми, с которой сидела напротив них. Впереди, за рулём, Джораг фыркнул от смеха, сидя рядом с Джаксом, Иллег и Мэйгаром.

Сидевший в среднем ряду Джон улыбнулся вместе с остальными, как будто не мог удержаться, хотя в его глазах всё ещё читалось скрытое раздражение и недоумение. Балидор хлопнул его по плечу, но Джон, казалось, даже не почувствовал этого. Ревик заметил, что Джон тоже слегка нахмурился, косясь в сторону Врега, но бывший Повстанец в этот момент выглядел откровенно сердитым.

Врег был единственным в «Хаммере», кто не рассмеялся над словами Ревика.

Ревик подавил искушение ударить старшего мужчину светом, хотя бы для того, чтобы убрать с его лица это замкнутое выражение. Ему нужно подождать, пока он не останется с ним наедине.

«Хаммер» остановился, и что-то в этом последнем рывке торможения, казалось, вырвало Джона из того места, в которое отправился его разум.

На этот раз, когда его ореховые глаза вернулись к окну, Джон сосредоточился на человеческих лицах, ожидающих их, включая Данте, ту девушку-хакера, которую они подобрали перед карантином, и ещё нескольких человек, которых Ревик узнал по человеческим Спискам.

Ревик проследил за взглядом Джона мимо двух видящих Адипана, Деклана и Викрама, к горстке друзей Элли из Сан-Франциско, а также к её с Джоном двоюродным братьям и сёстрам, к их дяде и тёте. У Ревика на мгновение перехватило горло, когда он увидел её семью, стоявшую там, несмотря на то, что он общался с ними из Сан-Франциско.

Он позаботился о том, чтобы они услышали от него лично, что случилось с ней, пусть даже он опустил некоторые мрачные подробности, главным образом о том, кто сделал это с ней, о беременности и о том, что она может никогда не проснуться.

Когда она пришла в себя, он позвонил им снова, поговорив с её дядей Джоном и тётей Кэрол, а также с двумя её кузенами, Карой и Марко.

Ему нужно было, чтобы они понимали, почему она ещё не совсем в себе.

Опять же, он опустил детали, в основном касающиеся её пристрастия к вайрам, но он говорил с ними об этом в течение нескольких часов. Ему нужно было, чтобы они полностью поняли, какой она будет, когда они наконец-то увидят её лично, и почему они не могут поговорить с ней по телефону.

И всё же он знал, что это будет для них шоком.

Слышать о том, что близкий человек потерял какую-то часть своего разума — это одно. Испытать это — совсем другое.

А Элли по-прежнему молчала. Даже в его сознании.

Он отвернулся от группы людей и нахмурился. Он знал, что сначала ему придётся поговорить с ними и, возможно, дать им достаточно времени, чтобы побыть с Элли под присмотром или без него. Он подозревал, что её двоюродным братьям будет легче — они скорее пребывали в смятении, нежели страдали, и гораздо меньше опустошены тем, что случилось с его женой.

Больше всего Ревика беспокоила тётя Элли, Кэрол.

Все эти годы она была для Элли чем-то вроде второй матери, и теперь, когда настоящей матери Элли не стало, Ревик подозревал, что Кэрол ещё крепче держалась за неё, возможно, как за остаток своей сестры. Именно Кэрол безутешно плакала по телефону, пока Ревик пытался — как он подозревал, безуспешно — утешить её и заверить, что Элли, по крайней мере, не испытывает боли.

Он честно не знал, почувствует ли она себя лучше или хуже, когда столкнётся с самой Элли, но последняя реакция беспокоила его.

Он также не знал, как Элли отнесётся к своей семье, не говоря уже о слезах и горе её тёти, если они ошеломят её эмоциями.

Он старательно скрывал это от своей жены с тех пор, как она пришла в сознание. Он вставил гарнитуру ей в ухо, чтобы тётя могла поговорить с ней по телефону, но не мог сказать, узнала ли Элли её голос.

Он также скрывал щитами от Элли большую часть своих собственных эмоциональных реакций — во всяком случае, самых сильных — хотя в последние несколько дней ему это удавалось гораздо реже.