— А ты? Ты знаешь? Или, может, он тоже тебя загипнотизировал, а ты даже не помнишь? Еще вопрос, как вы там с ним общались…

Впервые Катя почувствовала, что хочет влепить Волошину пощечину.

— Это жестоко, — еле слышно произнесла она.

— Это ты жестока, Катя. Я люблю тебя, а ты постоянно…

— Дима — мой друг! Даже больше скажу: он мне, как брат.

— Хорош брат! Ты даже не знала, что он — полукровка.

— О таком не расскажешь во дворе детского дома.

Их спор был прерван очередным восклицанием Васильева, донесшегося из колонок.

— Так что же мы будем делать с этим лицемерным подлецом? — вскричал он. — Что будем делать с его приспешниками? С Константином Морозовым, который тратит все наши ресурсы на разработку нового телепорта, с помощью которого они смогут перенестись на Золотой Континент? С Эрикой Воронцовой, которая все это время подделывала документы, покрывая Лескова, и так же растрачивала наши запасы на какие-то опасные опыты? С Альбертом Вайнштейном, который несмотря на все свои заслуги, тоже находится в этом заговоре? В конце концов, что мы будем делать с Александром Волковым, который вовсю пользовался замешательством народа, чтобы прийти к власти? Как мы поступим со всеми этими заговорщиками? Я слышу из толпы призывы расстрелять подлецов. Но не слишком ли это? Не слишком ли милосердно тратить пули на тех, кто уничтожил Адмиралтейскую? Так, предлагаете повесить? Но и это на мой взгляд слишком хорошо для предателей. Я предлагаю изгнание! Пусть отправляются на поверхность, в тот мир, который Лесков оплатил для них — с отравленной водой, кровожадными тварями, разрухой и хаосом!

— Надо поговорить с нашим советом! Пусть владимирские примут их к себе. Дима не виноват, — Катя бросилась было в сторону одного из здешних управляющих, но Стас схватил ее за запястье и притянул к себе.

— Ты что, не слышала? Всех, кто выступал на его стороне, всех выгонят наверх!

— Я в детстве не боялась толпы. А сейчас и подавно, — с этими словами Белова высвободила свою руку и поспешила к советнику. Стас бросился за ней. На какой-то миг они утонули в ревущей толпе, и Волошин потерял девушку из вида.

— Катя, — в отчаянии закричал он. — Пожалуйста, вернись!

Однако та, другая толпа, которую крупным планом показывали на экране, выглядела куда более спокойной, чем владимирские. Вместо ожидаемой ярости, которая должна была обрушиться на ненавистного «процветающего», спасские погрузились в гробовое молчание. На миг Стасу даже показалось, что пропал звук, однако, бросив лихорадочный взгляд в сторону экрана, он увидел, что люди действительно молчат. Камеры замерли на испуганных лицах собравшихся и больше не двигались, словно операторы решили прерваться на чашку кофе и забыли закончить съемку. А затем до зрителей донесся поразительно спокойный голос Дмитрия Лескова.

— Наверное, мне не нужно говорить, что Эрик Фостер прав, назвав меня полукровкой. Благо, он успел предъявить доказательства, а вы успели с ними ознакомиться. И я не буду отрицать тот факт, что я действительно могу подчинять своей воли любое живое существо. Именно поэтому меня так любезно слушаются «костяные». И уж тем более я не буду обелять себя, пытаясь убедить вас в том, что никому ни разу не лгал. Я — «процветающий», полукровка и лжец — что может быть страшнее? И все же кое-что есть. Например, люди с безупречной репутацией, которые внезапно заключают трусливые договоры с наемником, который является таким же «процветающим» и таким же полукровкой, как и я. С одной стороны мотивы Антона Викторовича понятны — он хотел разоблачить меня перед вами, выставить тем, кто я есть на самом деле. Это похвально. Но зачем же приписывать мне уничтожение Адмиралтейской? Да со своими способностями я бы давно велел каждому руководителю станции запустить процесс самоуничтожения территории, и в течение минуты от подземного Петербурга не осталось бы даже воспоминаний. И уж тем более я бы не ходил на поверхность вместе с остальными, потому что меня никто не может заставить делать то, чего я не хочу. Мне даже не нужно терпеть ваши насмешки, потому что я способен заставить вас замолчать. Как, например, сейчас. Я мог причинить вам вред сотни раз, но я не желаю этого делать. Потому что меня предали также, как и вас. Полукровок, оказывается, тоже можно обмануть. И сейчас вы тому свидетели. И полукровки тоже могут любить свой дом, дорожить своими друзьями и хотеть создать семью. У меня отняли эту возможность, загнали в подземелья, а мой любимый город населили какими-то хищными тварями, на которых у нас нет никакой управы.

На миг Лесков замолчал, а, затем, встретившись взглядом с Иваном, продолжил:

— Что касается моих сообщников, то тут, конечно, не обошлось без моих способностей. Они такие же, как и вы — тоже меня ненавидят, но кое-кто в состоянии приносить мне пользу, и поэтому мне пришлось подчинить их своей воле.

За это я должен извиниться перед ними. Но я попробую объяснить свои мотивы, а вы хотя бы раз попробуйте меня понять. Константин Морозов был вынужден разрабатывать телепорт, потому что это единственный способ к отступлению. Что касается Эрики Воронцовой, то, конечно же, я заставил ее подтасовать результаты моих анализов и тем самым подтвердить, что я — обычный человек. То же самое касается и Альберта Вайнштейна. Эти двое ненавидели меня так же лихо, как и вы. Особенно Воронцова — это может подтвердить вам любой выживший лаборант Адмиралтейской. Сейчас же они разрабатывали для меня средство, способное усилить мои способности. Правда, моя идея не увенчалась успехом, и теперь эти двое работают над ядом для «костяных». Что касается Бехтерева, Суворова и остальных моих друзей, то скажу прямо: они попросту не знали, с кем имеют дело, и сегодня их, как и вас, ждал неприятный сюрприз. И я должен перед ними извиниться. Теперь, когда вам все известно, примите решение по поводу моей участи и дайте мне знать в течение часа. Я буду ждать в своем кабинете.

На этом Дмитрий закончил свое выступление. На негнущихся ногах он скрылся в правительственном здании и направился в свой кабинет. Сейчас его буквально трясло — боль растекалась по лицу и шее, но он словно не чувствовал ее.

«Если выгонят, то хотя бы меня одного», — думал он, закрывая за собой дверь.

Оказавшись в одиночестве, Лесков несколько минут лихорадочно метался по комнате, после чего замер у зеркала и взглянул на свое отражение. Он был перепачкан кровью, на лице темнела уродливая полоса чешуи. Грубые пластины плотно покрывали рану, и, хотя шрама не останется, Дмитрию было тошно на себя смотреть. Не столь из-за чешуи, столько из-за страха, поселившегося в его глазах. А ведь именно он когда-то был одним из самых богатых людей России. У него были деньги, репутация, власть — сейчас же любая скользкая тварь вроде Эрика Фостера могла выбить почву у него из-под ног.

В этот миг страх уступил злости, и Лесков с трудом удержался, чтобы не разбить зеркало.

«Как будто это поможет», — насмешливо подсказал внутренний голос. «Лучше подумай о том, чтобы сразу же не сдохнуть, оказавшись на поверхности. Куда идти?»

Первой мыслью был Эрмитаж. Бранн говорил, что это место является культурным наследием, которое «процветающие» хотели бы сохранить. Они не станут бомбить здание, если там будет скрываться один человек. Но что делать с «костяными»? Забиться в какой-то комнате и ждать, пока они не осмелеют и не сожрут его? То же самое произойдет, если он попробует укрыться и в Адмиралтействе.