— Мы были детьми, Артем. Я испугался. Тебе только казалось, что парни вроде Олега и Виктора ничего не боятся. Они еще как боялись оказаться на твоем месте. Я в том числе.

— То есть тогда, когда ты пришел ко мне в больницу, ты по правде извиниться хотел? Не поиздеваться, чтобы потом поржать с Бехтеревым?

— Ты все еще видишь нас школьниками?

— Нет, просто… Странно это — говорить с тобой и не ожидать, что через минуту ты не посмеешься надо мной со своими дружками.

Артем снял очки и устало потер глаза.

— Что вообще происходит с этим миром? — тихо добавил он. — Столько людей погибло, и ради чего? И как ты вообще попал в это «процветание»?

— Думал, что буду инвестировать деньги в благотворительность.

— Индюк тоже думал… — фыркнул Артем. — Хотя, будь у меня деньги, я бы тоже попытался изменить мир. А твои слова на тему заместителя Вайнштейна — это правда? Ты меня не разводишь?

— Нет, нам действительно нужен толковый специалист.

— Ну, можно конечно попробовать, — лицо Артема немного покраснело. Как бы он ни относился к Лескову, тем не менее его похвала была ему приятна. — Но если мне что-то не понравится, я сразу же вернусь на свою станцию.

— По рукам.

— Но тогда сделай одолжение: держи Бехтерева подальше от меня! Среди вас всех этот козел больше всех меня доставал.

— Этот, как ты выразился «козел», тоже вырос и изменился.

— Ага, конечно. Я слышал, что он издевался над солдатами, которые стреляли хуже него. Сам в криминале варился, а теперь нормальных людей долбает. Не для того я чуть не погиб от ножевого ранения и отравления, чтобы теперь с этим идиотом пересекаться.

— Тем не менее вам все же стоит встретиться и поговорить.

— А ты не указывай мне, — немедленно взъерепенился Артем. — Я сам решу, что мне делать. И Суворова я тоже не хочу видеть.

— А Ромку-то за что? — удивился Лесков.

— За то, что поддакивал вам. Такие уроды еще хуже тех, кто напрямую лезет… Ладно, пойду я.

Но едва Артем приоткрыл дверь, он вдруг усмехнулся и произнес:

— Мне уже начинает казаться, что меня кто-то проклял. Как бы я ни пытался избежать этого, я постоянно оказываюсь в компании «отстоев».

Услышав эти слова, Лесков улыбнулся.

— Но, надо признаться, — добавил Артем, — что ты первый мне знакомый «отстой», которого боятся. Не знаю, как у тебя это получилось, но твое выступление было каким-то… жутковатым. Я-то не испугался, но люди вокруг… Со мной женщина рядом стояла. Она даже молитву читать начала.

— Странно, — Дмитрий пожал плечами. — Ну тогда до встречи.

— Да. И скажи, чтобы кто-нибудь помог перенести мне на Спасскую мои вещи. Я не потащу все свое барахло такое расстояние на себе.

— Попрошу Тимура.

Артем кивнул, после чего наконец-то открыл дверь и покинул переговорную. Почему-то сейчас он чувствовал какую-то странную легкость, будто с плеч сняли огромный камень. Он не стал признаваться в том, что простил Лескова еще тогда, когда Дима пришел к нему в больницу. О той встрече Артем рассказал только Церберу, единственному, кто еще помнил о том конфликте. Парень думал, что старик поддержит его, но бывший сторож лишь устало покачал головой и с грустной улыбкой произнес:

— Ты бы победил, если бы простил его. Прощение сделало бы тебя выше…

После разговора с Артемом в переговорной, Лесков попросил Тимура сопроводить его в отсек, где содержали арестантов.

— Неужели ты действительно выпустишь эту гниду на свободу? — не выдержал солдат, вспомнив высказывание Дмитрия касательно Эрика Фостера. — Это напоминает какое-то безумие. Сначала мы казним шестерых предателей, а затем выпускаем седьмого, который даже более опасен, чем предыдущие.

— Мы никого не выпускаем. Для Фостера эта станция по-прежнему является тюрьмой, потому что несмотря на открытую дверь, он не может отсюда выйти.

— Звучит красиво, но в жизни все гораздо сложнее, — нахмурился Тимур. — Этот наемник только и ждет, чтобы уничтожить нас взамен на прощение «процветающих».

— Его не простят, и он прекрасно об этом знает.

— Откуда такая уверенность?

— Я хорошо знаком с Советом Тринадцати и их методами работы. Фостер лицемерен и болтлив, но он далеко не дурак. Он хорошо понимает, что его ждет, если наш город будет уничтожен.

— Надеюсь, ты прав. В противном случае, не простят уже тебя. Кстати о прощении… Мы передали Румянцеву записку его покойной жены. Хорошо, что ты этого не видел. Когда ему показали тела его детей, он закричал, как безумный. Потом бросился к ним и завыл, как раненый зверь. Страшное было зрелище. Мне даже на мгновение жаль его стало. Я бы такого и врагу не пожелал.