— Я ненадолго, — девушка «поприветствовала» Дмитрия в свойственной ей манере, то бишь сразу перешла к делу. — Хотела сказать, что для работы с новым препаратом мне снова необходимо взять у вас кровь на анализ. Когда у вас появится время, зайдите ко мне в лабораторию. Да и… еще хотела поблагодарить вас за выполненное обещание.

Последние слова Эрика произнесла подчеркнуто официально, чтобы таким образом скрыть возникшую было неловкость. Она не привыкла благодарить тех, с кем у нее далеко не самые теплые отношения, но и промолчать в данном случае не могла.

— Надеюсь, вы сумеете выполнить свое, — не менее прохладно ответил Дмитрий. — Альберт считает, что вы проделали неплохую работу.

— Альберт мне льстит. Пусть выносит вердикт, когда всё будет закончено. На данный момент я предоставила ему крайне сырой материал.

Эрика решила показать, что не воспринимает чужую похвалу, пока сама недовольна своей работой, но в душе ей было приятно. Вайнштейн всегда знал, когда сказать нужные слова, а, главное, кому. То ли Альберт просто уловил ее эмоции, то ли случайно поделился своими наблюдениями, но Эрике почему-то было важно, чтобы именно Лесков оценил ее заслуги. Эти вечные насмешки коллег в ее адрес, мол, без Альберта она — лишь молоденькая лаборантка, задевали ее даже сильнее, чем язвительные фразочки в адрес ее личной жизни.

— Для анализа я так же взяла кровь Альберта и собираюсь взять кровь новоприбывшего парня. Полагаю, нас интересует влияние сыворотки не только на вас, но и на других вам подобных, — продолжила девушка.

— Вы верно полагаете, — согласился Дмитрий, поднимаясь с кресла. — Как его состояние?

— Стабильно. Сейчас спит. Альберт говорит, что регенерация сделает свое дело в течение…

— Двух недель, я знаю, — договорил за нее Лесков. — А что-то насчет его способностей? Альберт ничего не упоминал?

— Сказал, что не чувствует их. Если бы не чешуя, он бы решил, что это обычный человек. Прежде он с такими случаями не сталкивался. А вы?

— Я уж тем более. Я могу попросить вас об одном одолжении?

— О каком? — взгляд Эрики сделался настороженным, когда Дмитрий приблизился к ней.

— Когда этот парень проснется, мне бы хотелось, чтобы в разговоре с ним вы сыграли роль «доброго полицейского».

— Думаю, с этим прекрасно справится Альберт, — начала было Эрика, но Лесков тут же отрицательно покачал головой.

— Он-то справится, но мне кажется, что раненому мужчине будет легче довериться красивой женщине, которая ухаживает за ним, нежели политикану или какому-то ученому.

Из всей фразы Эрика в первую очередь обратила внимание на словосочетание «красивая женщина», за что немедленно на себя рассердилась. Это была типичная «бабская» реакция, которую девушка презирала и изо всех сил пыталась вытравить из своего сознания. Она считала, что так могут вести себя только дурочки вроде Оленьки, которые и дня не могут прожить без какой-нибудь романтической чуши.

— Если нужно, ради Бога, — с деланным безразличием ответила она. — Однако предупреждаю, подобные роли мне даются крайне тяжело. Никогда не видела смысла сюсюкаться с больными. Такое ощущение, что так поступают только те, кто не уверен в своем профессионализме и тем самым пытается заранее извиниться перед бедолагой, который к нему попал.

— Добрые слова похожи на плацебо — вроде бы пустышка, но после них почему-то становится легче. Идемте в лабораторию, пока есть время. Или у вас на данный момент намечено что-то еще?

— Нет, сейчас будет идеально, — немедленно согласилась девушка. Она позволила Дмитрию открыть ей дверь, после чего оба направились к выходу из правительственного здания.

Они шли молча, чувствуя себя несколько неуютно, и никак не могли понять, почему так происходит. Каждый раз, когда они встречались, в воздухе повисала какая-то неловкость, которую оба старались прикрыть взаимной неприязнью. Вот только ни Лесков, ни Воронцова больше не испытывали друг к другу ненависти. Эрика прекрасно помнила, как Дмитрий повел себя в тот день, когда пала Адмитралтейская, а он в свою очередь не мог не испытывать к Воронцовой благодарность каждый раз, когда она за него заступалась.

Тем не менее их отношения по-прежнему оставались напряженными, что немало озадачивало Дмитрия. Казалось бы, пора уже сменить заезженную пластинку этого глупого противостояния, но каждый раз Воронцова начинала сначала. Или ему только казалось, что во всем была виновата эта своенравная девица? Наверное, она вела себя так потому, что ее отец был полковником. Или потому, что даже без косметики она была очень красивой. Какая-нибудь неказистая толстушка вряд ли бы посмела с ним так разговаривать.