– Куда они там подевались?
– Апраксин оперся о забор, всматриваясь в тоскливую пустоту обезлюдевшей террасы.

– Звезды...
– Кордо задрал голову.
– Может галактисты смеются над нами веками? Может вроде постоянно действующего театра сатиры мы? А?.. Как человек ни крутится, какие религии примиряющие и справедливые не выдумывает, а непорядок множится, зло ширится и это при очевидном поумнении человека. Нелепица. Вот скажи мне...
– Кордо повернулся к Апраксину, впервые за вечер прорвало.
– Откуда у тебя синяки и подтеки? Честно?

Апраксин стер концом шарфа снежинки со лба, со щек, с подбородка, предоставляя другу возможность лучше рассмотреть побои.

– Милиция отмутузила. А ты звезды... поумнение человека... Жратвы на всех не хватает - вот беда.

Кордо не верил в закон, но и не допускал, что вот так, запросто, среди бела дня...

– Милиция?
– Переспросил с сомнением.
– Может ряженые? Бандиты? Подвернулся под горячую руку...

Апраксин давно усвоил: не глупые, образованные люди - наивны донельзя, еще верят, еще не согласны, что закон - кулак и прозревают всегда слишком поздно.

– На машинах милицейских разъезжают с номерами и рациями. Ряженые? И сам себе ответил.
– В известном смысле... ряженые, и бандиты тоже.

– А за что тебя?
– не унимался Кордо.

Вот она и есть наивность, обязательно причин доискиваются, будто нельзя оказаться не к месту безо всяких мотивов, не пришелся ко двору - и баста.

– Вообще-то не за что. Банк я, сам знаешь, последний раз брал лет двадцать тому, малолетних не совращаю по лености и трусости, золотом не торгую и видел-то его только на картинках.

– Врешь, - перебил Кордо, - а обручальное кольцо?

– Вру! Пойман. Выходит, за лживость побили, вот все и разъяснилось.

– А если серьезно?
– Кордо привалился к забору, колья отпрянули, предупреждая, что забор вот-вот завалится.

Апраксин выбросил вперед руки, пытаясь удержать убегающий забор, успел-таки ухватить, потянул на себя.

– Если серьезно? Лег в узор. Так у них говорят. Я ни сном ни духом ни о чем не знаю. Скрытные люди свои узоры вышивают из слухов, из донесений агентов, из разных разностей, и картина возникает, и я, ничего не ведающий, лег в узор. Понимаешь?

– Не совсем.
– Кордо, как человек умственного труда, не без раздражения признавался в непонимании.

– И я не совсем. Одно знаю, ступил на запретную территорию, чью, не знаю, а они уверены, что я кручу, ловчу, не признаюсь, вот и урок, значит, преподали. Не пойдешь же у них выяснять, за что? На смех поднимут, а то и в психушку сдадут. Звезды... Да-а, насмотрелись звезды, эх выспросить бы их, да молчат, будто тоже опасаются лечь в узор, не угодить тем, у кого власть.

Время шло к полуночи, к хроноразделу между субботой и воскресеньем. Заведение Чорка затихало. Иностранные машины с красными и желтыми номерами развозили хозяев, чаще в сопровождении лиц слабого пола и сильного характера, не предполагающего пожизненного прозябания в безденежье.

Чорк покидал остывающую от гульбища палубу последним. Во дворе, у машины техпомощи с проволочным стаканом на телескопической ноге, возились двое в куртках, на тарном ящике упокоилась пузатая сумка.

Чорк подошел к деловито снующим вокруг машины мужчинам, кивнул и двинул к своей шестерке - на скромном экипаже прибывал на службу, новехонький сааб-турбо, записанный на отца жены - ветерана, спал в теплом гараже. Не то, чтоб Чорк боялся слежки или не хотел роскошью иномарки будить лихо, еще в пятидесятых годах, когда ворье предпочитало не светиться, усвоил от отца: лишний шорох, тормошение чужой зависти, ни к чему, даже если тебя господь Бог прикрывает.

Любитель витражей отбывал домой, уверенный в правильности принятого решения. Власть, как серебро, со временем тускнеет, особенно для не слишком проницательных; его надо протирать, доводить до блеска, чтобы непонятливым резало глаза. Фердуева, как таковая, Чорка не раздражала, обстоятельства сложились не к выгоде Нины Пантелеевны. Легла в узор оберсторожиха. Повторил слова неведомого Апраксина, придав им чуть другой оттенок, не исказив сути: в переплет попадал человек, не совсем понимая, кто и что от него хочет.

Мужчина в куртке залез в кабину грузовика с желтым кузовом, устроился на месте водителя, заурчал мотор: телескопическая нога выпускала колено за коленом, вознося стакан к ночному небу.

– Порядок, - обронил длинноволосый крепыш с татуированными кистями.

Тень от стакана расчертила внутренний фасад заведения Чорка неправильными квадратами, будто кто припечатал к трехэтажному строению тюремную решетку на все окна сразу.

Стакан поехал вниз. От мусорного ящика, наваленного доверху, метнулась кошка.