Может жена Наталья где прокололась? Не раз и не два твердил ей: гони своих девок взашей, весь этот Мосгорспикульпром, не оберешься с ними, разве это люди? сначала возьмут, деньги заплатят, а через неделю вещь возвращать! где такое видано? К чести Мордасова за тем не водились такие безобразия, у комиссионщика, как и у коллег Шпындро, вырвать согласие, что покойника у смерти, но уж, если решили, согласовали, тогда свое слово блюди, есть же в каждом деле этика. Наталья! Наталья! Может с Крупняковым неприятности, он же занялся продажей их машины и, хотя все давным-давно отлажено до мелочей, вдруг сбой и не предугадаешь какой.

Филин снова потянулся к пачке папирос, подчиненный не выдержал:

– Случилось что, Николай Сергеич?

Филин принадлежал к старой школе, не привыкшей, чтоб в их кабинете их же и вопросами гвоздили, поперхнулся, начал заливаться волной удушливой красноты, поднимающейся снизу, от толстой шеи, распирающей ворот рубахи.

– Много курю, - Филин потрогал подбородок с нежностью и опаской, будто у него нарывала челюсть, вопрос подчиненного повис в воздухе.

Умеет увиливать, когда надо, старый лис. Шпындро успокоился, не могла Наталья без него дать ход делу с машиной. Может, что по линии Колодца? Не похоже. Другие вон как неосторожны - торги чуть ли в открытую - и в ус не дуют, он же давно отладил каналы сбыта, протирает их методично, смазывает, не ленясь, прокола не должно быть.

– Смешной второй анекдот, - ожил Филин, - х-м... муж, как всегда, последним узнает... х-м... вроде меня, я вот тут узнал, ты...
– и снова молчок.

Сердце Шпындро замерло и вдруг понеслось опрометью: добивает рыбачок, точно, с рыбами поднаторел водить на лесе, зацепив крючком за губу. Узнал! Что узнал? Тянешь, прикидываешь, Филин. Мало я тебе перетаскал, всего и не упомнишь теперь; от себя отрывал, пустил бы в дело или в переплав - никак не меньше четверти машины, а то и половины приплыло бы... взять хоть набор кожаных галстуков - пять штук - королевские! чего там, теперь такой не купишь ни за какие коврижки и ни разу не видел подноситель на Филине тех галстуков, таскает двухрублевый, лучевский, жеваный-пережеваный и сыновей у Филина нет, две дочери, выходит Филин те галстуки сам в переплав пустил или переподарил кому понужнее; сам Шпындро знавал эту практику, переживал это чувство, вроде и жалко из рук выпускать, а вроде и самому досталось бесплатно. Или зажигалки в резном футляре, красавицы, ход плавный, пьезо, огонек аккуратный, будто рисованный и поверхность отшлифована, хоть языком лижи...

Над Филиным заклубился дым, казалось, пожелтевшие седины начальника переполнены табачной отравой и вскоре из желтых станут коричневыми.

Филин умел особенным образом не молчать и не говорить, а издавать хрипы и мычания, будто прочищал глотку от мокроты или пытался унять першащее горло: Х-м... ы-ы... м-м... ыы-хм...

Узнал! Что? Неужели? Взмокли подмышки, ворот рубахи внезапно стал мал, врезался в разгоряченную кожу, обдавало жаром и страхом. Шпындро должен был винить другого и лучший объект, чем жена, в голову не шел.

Наташа Аркадьева - фамилию сохранила свою - считалась и не без причин женщиной многосторонних дарований; способности ее не имели касательства ни к музыке, ни к литературе, ни к науке или любой другой области деятельности, способности ее целиком сосредоточивались на умении жить и тут она могла поучить многих. Миниатюрная, гибкая, с отменным вкусом, с неизменно блестящими черными глазами, пользующаяся яркой помадой и давно оценившая преимущества безапелляционного тона Наташа Аркадьева исходила из двух очевидных - во всяком случае ей - посылок: первая - жизнь одна и вторая - не победить, значит проиграть.

Сейчас супруга Шпындро терзала телефон, обзванивая бездельных советниц - жен таких же выездных, как Игорь; их неформальная группа сформировалась давно и допуск в нее новеньких был сильно затруднен: никогда не знаешь, что выкинет новичок. Верховодила в группе Наталья. Лидерство определилось сразу и было подарено ей без борьбы, хотя тлеющие бунты ей приходилось изредка подавлять резким окриком или того хуже осмеянием костюма неосторожной смутьянки. Последний способ срабатывал безотказно, недаром Наташа годами внушала подругам: женщина есть то, как она выглядит.

Моя квелленекермановская рать - величала Аркадьева подруг. Сейчас с одной из ратниц бурно обсуждались выкрутасы тряпишного ценообразования и жадность приобретателей, не желающих понять, как все дорого за границей.

– Представляешь! Я ей называю из какого магазина, а дурища хихикает... идиотски... Ей хорошо, ее боров на овощах сидит. Мандариновый царек! В прошлую субботу назюзюкался на водохранилище и признался, что две алки с грушами налево толкнул. Не знаешь Алку? Чья жена? Да ничья! Фургон такой, зелень да фрукты возит, на боку написано - alca - а ты думала Прохорова всплыла? Теперь не всплывет, папеньку, как поперли, так окно в Европу захлопнулось.
– Аркадьева посерьезнела.
– Ты Машке скажи, не хочет, пусть не берет, мне что, у меня вон просителей запись идет. Это ты ей! А вообще-то всучи хоть кому. Машину покупаем, сейчас стог собираю, соломинку к соломинке, то бишь рублик к рублю. Ой!
– крик, трубка шмякнулась на рычаг. Аркадьева не опаздывала на работу, надоел треп и она разыграла срочность выхода; фальшь Аркадьевой, доведенная до совершенства, казалось вполне естественной. Службу ее обременительной никак не назовешь. Администратор в одном из творческих домов столицы: приход вольный, уход тем более - для нее, не для всех. Директору дома тоже нужны календари и прочая дребедень: две заноски в год и служи по вольному расписанию; к тому же на клапане сидишь - билеты на вечера, на просмотры, тоже статья дохода и удобрения для огорода, на котором Наташа любовно растила связи.

Много ли человеку надо для счастья? Чтоб помнили! У Наташи имелся кожаный бювар-поминальник с датами рождений, памятными днями и юбилеями любых металлических оттенков - от медных и серебряных до золотых.

Какая вы внимательная, Наташенька! Что вы, Марь Пална, как можно забыть, я вас так люблю. И Степана Сергееча! Такой широкий, такой... ворковала самозабвенно, натурально, не могла найти слов и смеялась заразительно и искренне.

Наташа расчесала волосы, оглядела себя в зеркале, приготовила рубль для частника, больше никогда не давала, хоть на Марс ее вези, считала, что она сама награда и у мужика за рулем не повернется язык возмущаться; за годы и годы рублевой езды Аркадьева ошиблась лишь раз и то до послушной доплаты не опустилась, поджала губки, выскочила из машины и, еще не успев захлопнуть дверцу, прошипела в щель - жлоб!!