Интересно, что это?

Наверно, мой вопрос отражался на лице, потому что подносившая к столу хлеб Валентина наклонилась к моему уху.

— Я сейчас осваиваю итальянскую кухню, — доверительно улыбается. — Это тосканский овощной суп и салат «Пармиджано», а хлеб называется «Чиабатта».

Еда действительно оказывается вкусной, и пока Ярослав пытается не захлебнуться злостью от того, что приходится сидеть рядом с Эвелиной — я вижу, что ему это не по душе — я наслаждаюсь супом и салатом и полнейшей тишиной, если не считать звуков столовых приборов. После ужина возвращаюсь в комнату, чтобы пополнить свои знания в области игры на фортепьяно; мне хочется сыграть вживую, но только не на рояле, который стоит в гостиной — не хочу, чтобы кто-то смотрел. На свой страх и риск решаю сходить к Ярославу: у него в комнате полно всякой всячины — может, где-то случайно завалялся и синтезатор? Конечно, звук будет не тот, но это было бы меньшим из зол.

Поднимаюсь наверх по блестящей мраморной лестнице — где взять столько сил и энтузиазма, чтобы содержать в чистоте такую махину? — и застываю на последней ступеньке, потому что передо мной, словно из-под земли, вырастает Эвелина.

— Что это ты шастаешь по дому? — складывает руки на груди с таким видом, будто я в её собственный дом без приглашения влезла.

— Вообще0то, я живу здесь. И я не хомячок, чтобы сидеть только в пределах своей комнаты, — копирую её жест. — Отойди, пожалуйста, в сторону, мне нужен Ярослав.

Лицо девушки принимает такой вид, будто я только что призналась, что ем котят живьём на завтрак — смесь брезгливости и оскорблённости.

— Он сейчас занят и никого не хочет видеть.

— Что ж, пусть скажет мне об этом лично, — терпеливо улыбаюсь.

У меня складывалось такое премерзкое ощущение, что за каждую секунду общения с ней кто-то невидимый по кусочку отщипывал мне мозг.

— Ему не пристало разговаривать с нищенками, — снова кривится. — Лучше возвращайся туда, откуда пришла.

— Не тебе решать, где мне быть и как вести себя, ясно? Мой сибарит Ярослав, а не ты, но мне искренне жаль того бедолагу, который попал в лапы такой мерзопакостной дряни, как ты.

Едва успеваю договорить, как одновременно происходят две вещи: Ярослав открывает дверь и застывает в проёме, очевидно, услышав наш разговор, и Эвелина со злостью толкает меня в плечи. Под моими ногами только небольшая площадь верхней ступеньки, так что у меня нет возможности вернуть равновесие. Руки инстинктивно пытаются зацепиться за что-нибудь, но хватают только воздух. Время словно замедляется, пока я пытаюсь нащупать точку опоры, но дикий ужас в глазах Ярослава говорит о том, что шансов у меня нет.

Единственное, что у меня получается — это изменить траекторию падения, и вместо того, чтобы сломать позвоночник, я больно падаю на правый бок, подставив под удар руку. Тело никак не хочет тормозить на скользкой лестнице и по инерции катится дальше; считать ступеньки рёбрами ещё больнее, но я не слышу собственного крика, потому что неслабо приложилась головой. В ушах звенело так сильно, что начало тошнить, а моё падение всё не прекращалось — будто я падаю с небес.

Докатившись, наконец, до подножия лестницы, устремляю на короткое мгновение глаза в потолок, отделанный лепниной — очень красиво, странно, что я раньше не замечала… Словно сквозь вату слышу, как кто-то кричит и бежит ко мне, но я чувствую дикую усталость, и меня вдруг резко начинает клонить в сон. Сопротивляться с желанием заснуть очень сложно, и, несмотря на то, что я чувствую, как болит и пульсирует каждая косточка в теле, всё же позволяю себе прикрыть глаза.

Я на минутку только, честное слово…

[1] Имеется в виду песня группы «Three Days Grace — I hate everything about you».

[2] «LIRANOV, RAFAL — Катим по ночной Москве».

Тот же день

Кадры в голове менялись слишком быстро.

Я видел такое в фильмах — полёт с лестницы никогда не заканчивается ничем хорошим; я на секунду даже забыл, что это не экран телека, и падает не абстрактная девушка, а Варя. Пальцы вжимаются в поверхность двери, стискивая её до боли в костяшках, а в следующую секунду меня оглушает крик моего аккомоданта. Как загипнотизированный, наблюдаю за её падением и не могу сдвинуться с места; вот она бьётся головой о ступеньку, и вдоль моего позвоночника прокатывается ледяной кирпич, потому что я слышу фантомный треск, от которого сердце на секунду перестаёт биться и захлёбывается в собственной крови.

А после, видимо, всё же включается тормознувшийся мозг.

Я бросился к ней ещё до того, как она оказалась внизу; её глаза были широко распахнуты, и это позволило мне вдохнуть, но когда они закрылись, я впервые понял, что такое страх. Наверно, так всегда себя чувствуешь, когда девушка, которую ты ненавидишь, и к которой тебя странно тянет, оказывается в шаге от смерти.

— Не смей умирать, чёрт возьми! — ору не своим голосом, но Варя никак не реагирует.

Её грудь еле видно вздымается, и это меня немного успокаивает — возможно, она просто сильно приложилась головой и потеряла сознание. На наши крики прибегает мать, тётя Валя, наша управляющая и все работники кухни. Лицо матери белеет, когда до неё доходит вся суть ситуации, и она хватает с журнального столика телефон, очевидно, набирая номер скорой.

— Я не знаю, как это вышло, я не хотела, — слышу голос Эвелины за спиной, и голова снова отключается.

Она выглядит напуганной, когда я поворачиваюсь к ней лицом, но это слишком лёгкое наказание; моя рука сама хватает её за горло и вжимает в стену. Эвелина начинает хрипеть и пытается освободиться, запуская свои ногти ядовито-красного цвета в мою руку, но хрена с два я её отпущу.

— Мне бы сделать с тобой то же самое, — шиплю ей в лицо. Кто-то хватает меня за плечо — наверно, мать — и дёргает в сторону, но мышцы словно окаменели. — Только не с таким исходом — прогнать твой позвоночник через мясорубку, чтобы ты до конца своих дней каталась фаршем в алюминиевом ведре!