В городе их тоже держали живьем. А если забивали, то либо сразу выбрасывали в продажу, либо засаливали и хранили в глубинных погребах, где царит вечная мерзлота. В Суркуре такие тоже есть, Фырдуз знал, как они устроены. Его двоюродный дед работал морозителем, водил иногда внуков к себе, показывал. Фырдуз до сих пор помнил ту глубочайшую шахту, в которую на тросах спускали бочки с солониной.

Видно было, что Подгорное Ханство победоносно воюет. И оно явно готовилось к новым войнам, тоже победоносным. Повсюду мифрил, жахатели, трофейное оружие цвергов. Хобийские патрули – но не злюще-грозные, как в Суркуре и вообще везде, где их раньше видел Фырдуз, а веселые, задорные.

Тут они были дома. Тут они никого не боялись. Тут повсюду крутили рыльцами молодые девчонки. И играла музыка.

Подгорное Ханство процветало, чувствовалось. Но и на чем это процветание построено, тоже не было секретом. В тени прятались костлявые серые фигурки – сородичи Фырдуза, кобольды. Те, кому повезло чуть больше отправленных в лагеря. Те, кого кроты пригнали в метрополию и отрядили на грязные работы. Пленные кобольды трудились на фермах, убирали мусор, прислуживали хобиям побогаче.

Фырдузу было больно смотреть на этих грязных, запуганных существ. Слишком хорошо он понимал, что лишь по стечению обстоятельств не находится сам в месте еще хуже.

Возможно, на каторге его сейчас и в живых-то не было бы. Лагерники там недолго жили.

Фырдуз стал осторожно расспрашивать своих сородичей. Незаметность переставала действовать, если он сам с кем-то заговаривал. На случай, если попадутся фискалы, Фырдуз выдавал себя за такого же пленного, но свежего, на днях привезенного в Гаратак.

Выяснил он не очень много. Кобольды знали только то, что знали все. Они ничего не ведали ни о йоркзериях, жутких союзниках хобиев, ни об Антикатисто, этом глубинном темном ужасе.

Рассказали Фырдузу разве что о ханском дворце – что к нему, мол, лучше и близко не подходить, там чарами черными все оплетено, кроты из самострелов на звук лупят, если пахнешь как-то неподобно. Еще сильней стерегут разве что городскую тюрьму – там вообще пещера полузатоплена, специальный лифт ходит. На нем спускают еду и новых заключенных... а иногда и обратно кого-то поднимают, но это уже гораздо реже.

– А как тут вообще живется-то? – тихо спрашивал Фырдуз.

– Голодно, браток, - хрипло отвечал старик-кобольд. – Кто на фермах пристроился или в услужении у богача – то еще ладно. Разносолами не потчуют, но все грибок на зубе имеется. А вот кто, как мы, дерьмо со стен чистит, да мышей летучих гоняет – то хоть ложись, да помирай. Сам видишь.

Окружающие согласно загомонили. Эта бригада кобольдов-уборщиков и впрямь выглядела так, что краше в гроб кладут. Все худые, щеки впалые, шерсть свалялась. Номера у некоторых прямо на коже вырезаны – старые, видать, давно уже здесь.

– А ты сам каких будешь? – провел Фырдузу по макушке старик. – Номер-то где?

– Там он, там, - наклонил голову Фырдуз. – Зарос сильно, не обновляли давно. Я, дедуль, лагерник – раньше на серебряной руду рыл, потом на мифриловой. 45-14 мне номер.

– Ишь как. А сюда как попал? – чуть прищурился старик.

– Обвал был, - вздохнул Фырдуз. – Там циклоп умом тронулся, крушить все начал. Еще и субтерма рванула. Главный штрек рухнул, лагерников много засыпало. Нас вот, кто уцелел, пока сюда перегнали... потом, может, опять в лагерь...

– Гладко стелешь, - хмыкнул старик. – Только не верится. Что ты тут один ходишь, лагерник? Привезли вас сюда, и на улицы гулять пустили? Ну-ну. Фискалишь?..

Фырдуз замешкался, сглотнул. Другие кобольды обступили его тесно, слушали с интересом – и ответить нужно было прямо сейчас, пока не забили свои же.

– Я...

– Что спрашиваете, коли сами уже ответ знаете? – раздался приятный голос. – Загляните в сердца свои, добрые кобольды. К богам обратитесь. Они уж вам раскроют глаза, что негоже товарища-севигиста невесть в чем подозревать. Смиритесь! Истинно говорю вам, что сего кобольда боги призрели, да провели по пещерам темным, да втолкнули в объятия святой матери-церкви, да ко мне его прислали, к смиренному служителю божьему...

Кобольды растерянно уставились на огромную тучную фигуру. Отец Дрекозиус вдвое возвышался над каждым из них, и они невольно попятились. Не давая им опомниться, стряхнуть с ушей белиберду, жрец принялся говорить, уточняя и развивая наспех придуманную легенду Фырдуза. А когда завоевал доверие – сам начал задавать вопросы. Попросил поделиться слухами, поведать о своих бедах и чаяниях – и уж как сразу кобольды загомонили!.. Дрекозиус словно устроил им массовую исповедь.

Мектиг, Плацента и Джиданна интереса к происходящему не проявили. Они лениво жевали снедь, что недавно наколдовал Фырдуз заклинанием Пищи. Дрекозиус тоже, впрочем, одновременно говорил и жевал кусок жареной курицы.