— Послушай, Эйнит, — Эна вздрогнула под пристальным взглядом соседа. — Я чувствую себя жутко виноватым за сегодняшнюю беседу. — Неужели, он сам понимает, что нес в ее спальне чушь. — Я хотел бы сделать твоей матери что- нибудь приятное, чтобы она простила меня за напоминание о Джеймсе.

Ах, он про разговор за обедом!

— А ей не надо напоминать, так что не переживайте, сэр. Она не забывает о Джеймсе. Даже здесь, в Ирландии. Зря мы только приехали.

— Что любит твоя мать? — не унимался Эйдан.

Эна была рада, что закипел чайник, давая ей возможность заняться чаем и повременить с ответом. Она совершенно не знала, как ответить на заданный вопрос. Мать, кажется, больше ничего не любит.

— Не знаю, — Эна честно пожала плечами и уселась на стул напротив соседа. — Раньше она пела в любительской группе всякие номера из мюзиклов. Только здесь нет мюзиклов, да и в Дублине и даже в Лондоне она бы не пошла в театр. Знаете, у них как раз был концерт, когда умер Джеймс. Она не пела почти всю его болезнь. Но тогда ее попросили подменить кого-то, и она согласилась... Это было ужасно.

— Так она любит петь. И танцевать, да?

— Любила.

— Любит, у глагола «любить» нет прошедшего времени, запомни это. Любой ирландец до могилы и после нее любит петь и танцевать.

— Она не ирландка, и я не ирландка.

— Да ты посмотри на себя! —улыбнулся Эйдан. — Правду-то не скроешь. Смотри, как огонь горишь. Ярко и тепло. Так, что и королева фей позавидует.

— И накажет, да?

— Что ж ты у меня спрашиваешь?! У нее и спроси, если она заявится к тебе. Можешь поискать нору среди терновника. Он как раз по задней стене сада разросся. Только не ломай веток. Иногда мне кажется, что кто-то в нашем роду срубил терновник, потому мы все и страдаем, пока феи не простят нас или не убьют.

— При чем тут мы? — Чай сделал свое дело, согрел, а шоколад успокоил, и Эна сумела последовать совету матери, не противостоять, а подыгрывать сумасшедшему соседу. — Разве фея не убила того, кто досадил ей, если он не вымолил ее прощения?

— Кто знает, кто знает... Может, не смогла...

— Не смогла? — Эна заставила себя улыбнуться. — Разве они не всесильны...

— Только на своей земле, — Эйдан задрал свитер, чтобы достать фляжку, и плеснул немного виски в чай. — Только в Ирландии. А если тот, кто их обидел, уехал, они бессильны что-то сделать с ним... Но они не прощают, никогда. И ждут возможности отомстить.

Эйдан замолчал. Однако Эне показалось, что он собирался что-то добавить, но, заслышав звук мотора, вскочил со стула, опрокинув его. Эна выдохнула. Какое счастье, что мать с Кэтлин приехали! Она больше ни за что не останется с отцом Дилана наедине!

— Закрывайте двери, — произнес Эйдан, едва заметно коснувшись руки Лоры, которую та держала на ручке двери, провожая гостей. — В Ирландии говорят, что зло входит только в открытые двери.

Кэтлин, покусывая губы, что-то проскрипела по-ирландски, и Эйдан, отступив от двери, наконец повернулся к ним с матерью спиной, но Эна успела заметить, как вспыхнул Дилан, хотя, может, виной было заходящее солнце, от лучей которого и его темные каштановые волосы полыхали костром. Впрочем, она пылала не меньше его, только от злости на собственную мать, которая даже не спрашивая ее мнения, спровадила ее завтра с Диланом в деревню, потому что они с Кэтлин так решили. Нет, против общества самого Дилана она ничего не имеет, но компания его друзей ей не нужна!

— Лучше поросячью морду нарисуем, — сказала мать Эне, закрыв дверь, когда за гостями скрипнула калитка. — Бедная Кэтлин.

— Фу... — выдохнула Эна, почувствовав, что вовсе не голодна, потому купленный на пятерых ужин явно останется нетронутым.

Она насытилась собственной злостью на самостоятельные решения родителей и чувствовала, как пылает ее лицо, а язык прямо одеревенел от постоянного прикусывания.

— Что за морда? — поспешила спросить она, чтобы не выдать матери все свое недовольство полным списком.

— В детстве бабушка говорила нам вешать на дверь в детскую поросячью морду, если мы не убрали игрушки и не желаем, чтобы она их видела. Это тоже ирландская защита от злых ведьм. Можешь, у Эйдана спросить, он подробнее расскажет.

И вновь Эна поймала на губах матери легкую улыбку. Ей смешно, а она лично ни за какие сокровища мира не желает больше беседовать с этим сумасшедшим пьяницей. Эна даже принялась массировать шею, будто стирала след, оставленный час назад пальцами Эйдана.

— Идем, а то стейки остынут, — мать прошла на кухню и принялась развязывать пакеты, в которых принесла коробки с едой.