Ни-хре-на ж себе… я мысленно присвистнул, пытаясь прикинуть их нынешний уровень физического развития. Так это что же за монстры теперь под моим контролем? Какого шороху я теперь могу навести в кулуарах Золотой Десятки с таким отрядом? Неутомимые, бесстрашные, идеально взаимодействующие, а теперь еще и нечеловечески быстрые и сильные! Да я по камешку половину Москвы разнесу, если мне это потребуется! Просто невероятно!

Но не успел я даже выстроить никакой предварительной теории, как реальность меня жестоко обломала, выдав губозакатывательную машинку. По мере того, как уменьшалось в воздухе присутствие Силы, пленники успокаивались и начинали дышать все ровнее. Румянец постепенно возвращался на лица, а заполонивший ангар ужас истаивал, как утренний туман под лучами летнего солнца. Вместе с ним исчезали и невероятные способности моих покойников.

Хм… кажется, я начинаю понимать, в чем здесь дело! Если меня питает чужая боль, то возможно ли, что поднятые трупы аналогичным образом насыщаются страхом, становясь на порядки сильнее и быстрее обычного человека? Почему нет? Выглядит, по крайней мере, вполне вероятно.

А когда я уже сумел сформулировать данный вывод понятными для себя словами, мне даже стало казаться, что я чувствовал, как несколько мгновений назад Сила внутри мертвецов резонировала с чужими эмоциями. Она дрожала внутри, реагируя на разлитую в воздухе всепоглощающую панику, и, скорее всего, от этой реакции и проявлялся подобный синергический эффект, несоизмеримо усиливающий марионеток.

Хоть это и не перманентное их состояние, но все равно, просто охренеть, как круто! Я снова сумел на чуть-чуть приоткрыть для себя завесу неизведанного. И теперь, под напором сильных впечатлений и открывшихся перспектив, я еле сдерживался, чтобы не захлопать в ладоши, подобно малышу на утреннике.

— Ну так что, Валера, — я наконец прервал затянувшуюся паузу, украдкой стирая со лба выступившую от напряженной борьбы с самим собой испарину, — что ты хотел мне рассказать про девушку?

Почему я все еще пытался разговаривать с ним живым, когда мог без всяких проблем и проволочек допросить мертвого, я не знал. Ведь с трупом говорить гораздо проще, быстрее, да и чего уж лукавить… приятней. Но во мне все еще не сдавался какой-то внутренний тормоз. Убить человека, потому что так проще, мне все еще казалось недопустимым и жестоким, но в то же время что-то внутри меня возражало: «А что здесь такого?» Я уже с трудом понимал в этом противостоянии, кто где. Где Сила с ее хищными совращающими меня порывами, а где я, моя личность и голос моего здравого смысла. Все переплелось во мне слишком тесно, не позволяя провести умозрительную границу, которая могла бы отделить от меня пагубное влияние темного дара, и это очень осложняло… скажем так, проведение самоанализа.

Цыпин после этого вопроса зафонил смущением и растерянностью, какие всегда испускали заядлые студенты-прогульщики на зачете, к которому они не готовы.

— Э-э-э… понимаете, тут такое дело… — гляди-ка! На «вы» стал обращаться. Каким, оказывается, он может быть вежливым! — Я не совсем владею информацией по этому… э-э-э… вопросу.

Он постоянно мямлил, запинался и заламывал пальцы, с опаской поглядывая на малоподвижные фигуры мертвецов, по-прежнему тщательно стерегущих его телохранителей. Меня это начинало злить.

— Кончай мне пудрить мозг! Откуда ты вообще узнал о девушке?! — Я скинул с себя маску напускной любезности и впился тяжелым взглядом Цыпину в переносицу, показывая, что разговор теперь стал крайне серьезным.

— Я… э-э-э… я бы не хотел, как бы это сказать… распространяться о своих источниках информации… если вы понимаете…

Сегодня я как-то слишком легко выходил себя, поэтому не смог вытерпеть этой его мерзкой изворотливости и отвесил Цыпину мощный фронт-кик в грудь. Без лишней скромности скажу, что такому исполнению позавидовал бы и спартанский Царь Леонид, однако у этого поступка была еще и вторая сторона, помимо эмоциональной. Я просто-напросто боялся. Да, вы не ослышались. Сейчас я боялся сорваться и начать крошить всех не глядя. И этот психопатический страх произрастал из другой фобии — фобии стать заложником своей Силы.

Вы можете представить, каково это, когда ты страшишься сделать лишний шаг, лишнее движение, потому что понимаешь, что можешь не удержать свивший внутри тебя гнездо мрак, и из-за этого вокруг тебя начнут умирать люди? Возможно даже те, кто тебе небезразличен и дорог. Я вот могу, и от этого мне становится невообразимо жутко. Так что определил для себя, что если я прямо сейчас не смогу удержать дар, не укажу ему свое место, то возведу для себя психологический барьер, который не факт, что смогу хоть когда-нибудь преодолеть. И останется мне лишь уйти в добровольное изгнание, жить отшельником где-нибудь в безлюдной тайге, чтобы не стать настоящим монстром, которого из меня пытается делать Сила.

От моего удара Цыпина просто опрокинуло. Его ноги взлетели вверх так, будто из-под него выдернули землю. С глухим стуком он приземлился на лопатки, выплюнув из легких весь воздух. Губы его окрасились кровью из прокушенного языка, а грудина судорожно задергалась, безуспешно пытаясь побороть спазм диафрагмы, который мешал ему сделать вздох.

Я уверенно отмахнулся от ласково льнущей ко мне боли, чтобы не усложнять и без того нелегкое внутреннее противостояние, и присел на корточки возле Цыпина. С силой ухватив его за волосы, я поднял его голову от земли и заставил смотреть мне в глаза. Зверь во мне неистово бесновался в моей голове, глядя на беззащитную жертву, находящуюся полностью в моей власти. Но я твердой волей сдерживал его, не позволяя влиять на мои действия и желания.

— Ты ведь знаешь кто я? — Мой голос прозвучал почти рычанием, напугав даже меня самого.

— С… Секи… рин… Серг… Сергей…

Валерий Ильич очень боялся своей боли, но еще больший страх в нем пробуждал я сам. Тот, кто мог этой боли подарить очень-очень много. Он прочитал это обещание в моем взгляде и стал таким сговорчивым, что любо-дорого было смотреть.

— Чем я занимаюсь, тоже знаешь? — Продолжал я психологический прессинг, стараясь довести Цыпина до такого состояния, когда он уже просто не сможет мне врать.