Шрифт:
— Встаньте, ради бога!
Она села на пятки, сложила руки, глядя на него в каком-то экстазе. Теперь… в ней уже не было сходства с той, под вуалью; и Прокоп вспомнил рыдавшую Анчи.
— Не плачьте больше, — пробормотал он мягко и нерешительно.
— Вы красивый, — с удивлением вздохнула она.
Он покраснел, буркнул:
— Идите… спать, — и погладил ее погорячей щеке.
— Я вам не противна? — розовея, шепнула она.
— Ни капельки!
Она не двинулась с места, взглянула на него глазами, полными тоски; и он склонился и поцеловал ее; она зарделась, вернула ему поцелуй так застенчиво и неловко, как если бы целовала впервые в жизни.
— Иди спать, иди, — смущенно проворчал он. — Мне еще надо… кое-что обдумать.
Она послушно встала, бесшумно начала раздеваться. Прокоп пересел в угол, чтоб не стеснять ее.
Она снимала одежду без стыдливости, но и без тени фривольности, просто — и естественно, как женщина в семейном доме; неторопливо расстегивает пуговицы, распускает шнурочки, тихонько укладывает белье, медленно стягивает чулки с сильных, совершенной формы ног; задумалась, потупила взгляд, по-детски шевелит длинными безупречными пальцами ступней; вот посмотрела на Прокопа, улыбнулась румяной радостью, шепнула:
— Я тихонько…
Прокоп в своем углу едва дышит: да ведь это опять незнакомка под вуалью! Это сильное, зрелое, прекрасное тело она; вот так же серьезно и изящно снимает она одежду, так же стекают ее волосы на спокойные плечи, так, именно так поглаживает она, согнувшись в задумчивости, свои полные прелестные руки, и так же, так же… Он закрыл глаза: слишком сильно забилось сердце. Разве не видел ты некогда, смыкая веки в жестоком одиночестве, как стоит она у тихой семейной лампы, поворачивает к тебе лицо и говорит то, чего ты никогда не слышал? Разве тогда, сжимая руки свои коленями, не подмечал ты сквозь сомкнутые веки движение ее руки, простое и милое движение, в котором — вся мирная, молчаливая радость домашнего очага? Раз как-то явилась она тебе: стояла к тебе спиной, склонив над чем-то голову; в другой раз привиделась читающей у вечерней лампы. Быть может, сейчас — лишь продолжение тех снов, и все исчезнет, когда ты откроешь глаза, и останется с тобой одно твое одиночество?
Он открыл глаза. Девушка лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка, не спуская с него глаз, полных беззаветной, покорной любви. Прокоп подошел, наклонился над ее лицом, изучая черты его с пристальным нетерпеливым вниманием. Она поглядела вопросительно, отодвинулась, освобождая ему место рядом с собой.
— Нет, нет, — пробормотал он и легонько поцеловал ее в лоб. — Ты спи.
Она послушно закрыла глаза и, казалось, перестала дышать.
Прокоп на цыпочках вернулся в свой угол. Нет, не похожа, уверял он себя. Ему все чудилось — она следит за ним из-под опущенных век; это мучило его, мешало думать; нахмурясь, он отвернулся, потом не выдержал — вскочил, тихонько ступая, пошел проверить. Глаза ее закрыты, дыхания не слышно; выражение лица — милое и преданное.
— Спи, — прошептал он.
Она слегка кивнула. Он погасил свет и, расставив руки, на цыпочках, вернулся в свой угол у окна.
Протекли бесконечно долгие, тоскливые часы; Прокоп, как вор, прокрался к двери. Не разбудит он ее?
Заколебался, положив руку на дверную скобу; с бьющимся сердцем открыл дверь и выскользнул во двор.
Еще длилась ночь. Прокоп наметил направление между отвалами и перелез через забор. Спрыгнул, отряхнулся и пошел искать шоссе.
Дорога едва проступает во тьме. Прокоп вглядывается, дрожа от холода. Куда идти? В Балттин?
Сделав несколько шагов, он остановился; постоял, потупив глаза. Стало быть, в Балттин? Всхлипнул тяжко, без слез — и круто повернулся.
В Грогтуп!
LII
Удивительно вьются дороги в мире. Сосчитай все свои шаги и пути — какой изобразится сложный узор!
Ибо каждый шагами своими чертит собственную карту земли.
Был вечер, когда Прокоп подошел к решетчатой ограде гроттупского завода боеприпасов. Это — обширное поле, застроенное корпусами, озаренное молочными шарами дуговых фонарей; еще светится одно-два окна; Прокоп просунул голову между прутьев решетки, позвал: — Алло!
Подошел не то привратник, не то сторож.
— Что вам? Вход запрещен.
— Скажите, пожалуйста, у вас еще работает инженер Томеш?
— А на что он вам?
— Мне надо с ним поговорить.
— …Господин Томеш не выходит из лаборатории. К нему нельзя.
— Скажите ему… скажите, что его ждет друг, Прокоп… я должен передать ему одну вещь.
— Отойдите от ограды, — пробурчал сторож и пошел звать кого-нибудь.
Через четверть часа к ограде подбежал человек в белом халате.
— Это ты, Томеш? — вполголоса окликнул его Прокоп.
— Нет, я лаборант. Господин инженер не может выйти. У него важная работа. Что вам угодно?
— Я обязательно должен поговорить с ним.
Лаборант, верткий, бодрый человек, пожал плечами.
— Извините, ничего не выйдет. Сегодня господин Томеш не может ни на секунду…
— Делаете кракатит?
Лаборант подозрительно фыркнул:
— Вам-то какое дело?
— Я обязан… предостеречь его. Мне надо поговорить с ним, отдать кое-что.
— Он просил передать это мне. Я отнесу ему.