— Да, — твердо сказал Генрих.

За столом ахнули: он не разобрал — теща ли, сестра или императрица. Оброненная вилка жалобно звякнула о паркет.

— Однако… — вытолкнул Людвиг, пунцовея. — Это… однако!

Он, точно задыхаясь, подцепил пальцами воротник. В гостиной и впрямь стало неуютно и душно. Скрипнув ножками кресла, поднялась императрица и, вскинув к лицу красивые руки, простонала:

— Нет, я так не могу! Какой позор! Боже!.. Простите меня…

Опустив нос в надушенный платок, едва сдерживая рыдания, быстро вышла из гостиной.

— Довольно! — теперь поднялся и кайзер и сгорбился, оперев кулаки о скатерть. — Мы, кажется, терпели достаточно. Прошу простить, господа, — коротко кивнул мужчинам. — И дамы, — качнул подбородком в сторону женщин. — Я вынужден покинуть ужин. И вас, сударь, — перевел оловянный взгляд на сына, — попрошу проследовать за мной в кабинет.

Генрих выпрямил спину, ответив с достоинством:

— Как вам будет угодно, ваше величество.

Сорвав салфетку, скомкал ее и уронил под ноги.

Его шаги гулом отдавались под сводчатыми потолками салонов, шею обдували сквозняки — точно зимний ветер, как в детстве, все быстрее и быстрее разгонял его сани, а впереди Генрих отчетливо видел обрыв… И ждал падения.

Кабинет неизменно квадратен и завален бумагами: где-то здесь, конечно, лежат дорожные рапорты и чертежи, письма матери и прошения. У портрета императрицы — свежий букет оранжерейных тюльпанов, а пахнет все равно — бумажной пылью и старостью.

— Так вот, оказывается, как быстрее всего добиться вашей аудиенции, — негромко проговорил Генрих, спиной закрывая двери и за улыбкой скрывая волнение. — Пренебречь приличиями. Знал бы раньше — разгуливал по дворцу голышом и пугал горничных.

— Прекратите паясничать! — кайзер ударил ладонью о бумажную стопку, и Генрих вздрогнул — лицо отца, всегда выдержанно-гладкое, — мелко подергивалось и кривилось, отчего левый бакенбард беспорядочно елозил по эполету. — Да, сударь, на этот раз вы перешли допустимые границы и окончательно потеряли мою благосклонность. Вы выставили на посмешище свою несчастную супругу. Та женщина…

— Ее зовут Маргарита, ваше величество.

— Неважно! О ней ходят отвратительные слухи, и меньше всего я хотел увидеть вас с ней. Мало того! — покривив губы, прижал ладонь к левому боку и выдохнул: — Увидеть, как вы пренебрегаете семьей ради глупой интрижки!

— Не говорите так, отец! — скрипнул зубами Генрих и предусмотрительно заложил покалывающие руки за спину. — Она лучше многих родовитых дам. К тому же…

— Не желаю слушать! Вы женатый человек, сударь! Да, да! — каждое слово отец подтверждал нервным кивком головы. — И я запрещаю! Слышите? Запрещаю отныне все встречи с этой дамой! Вы опозорили семью! Династию! Своими ребячьими выходками ославили на всю империю!

— Отец, — Генрих шагнул вперед, и кайзер выставил ладонь, будто воздвигая между собой и сыном невидимую и прочную стену, о которую Генрих тотчас ударился грудью и остановился.

— Не приближайтесь! — выдохнул кайзер, старчески тряся головой. — Видит Бог, я терпел от вас многое! Я терпел ваши грязные пасквили в газетах. Ваши глупые занятия естествознанием. Терпел ваши попойки. Вашу дружбу с бунтовщиками. Вашу некомпетентность! Прощал слишком многое!

— Ошибку с калибром вы мне не простили, — успел возразить Генрих, весь превращаясь в пружину. — Вы отстранили меня от инспектирования!

— При надобности я попрошу вас вовсе покинуть этот пост.

— Не утруждайте себя, — скрипнул зубами Генрих. — Я подам в отставку.

— Если сделаете это, вас будет судить трибунал!

— Можно пойти дальше и отправить меня в тюрьму! На каторгу! А меж тем, у меня появилось неоспоримое доказательство подлога! Граф Рогге признается, надо лишь надавить!

— Оставьте в покое… моих министров, — перебил кайзер, задыхаясь и поглаживая ладонью левый бок. — Вы Спаситель… а поступаете как коновал. Отныне я запрещаю вам приближаться к моим придворным… тем более калечить их!

— Даже тех, кто плетет интриги за вашей спиной?

— Замолчите!

— Вы не видите, что делается у вас под носом!

— Вы пьяны!

— О, нет! — запальчиво возразил Генрих, торопясь высказать наболевшее. — Я трезв, как никогда! И мне больно видеть, как «Рубедо» ведет Авьен к распаду и смерти!

— Какой вздор!

— Зачем Спаситель, если вы во всем полагаетесь на Дьюлу?

— Я не желаю…

— Зачем сын, если вы только и ждете, чтобы спалить его к чертям?!

Генрих умолк, прерывисто дыша и сглатывая обжигающий горло ком. Отец сгорбился напротив — ослабевший, обрюзгший, оставивший за порогом кабинета привычную непробиваемо-дипломатичную скорлупу, и теперь явивший истинное лицо.

— Сын?… — глухо заговорил кайзер, странно спотыкаясь о слова. — Я не хочу… называть вас своим сыном… Наверное, всем станет легче, когда…

Не договорил, но огненная волна больно ударила в висок, и мир обуглился, рассыпался в ломкий пепел, и на окне — единственно белом пятне, — отчетливо увиделась крестовина рамы.

— Наверное, — эхом повторил Генрих, морщась от нестерпимо грызущей боли.

— Что ж, если так будет легче для всех…

Он моргнул и сразу увидел перекошенное лицо отца: его левое веко нелепо отяжелело, угол рта сполз книзу, и капельки слюны стеклянно поблескивали на усах.