Ее фантазия была такой мрачной, что Малин обрадовалась даже противным базарным голосам уток, вернувшим ее к реальности. После голубей уткам предложить было нечего, и, с сожалением поднявшись со скамейки, девушка побрела вдоль набережной.

День был нежарким. Как раз такую погоду, яркое солнце и прохладный ветерок, Малин любила больше всего. Она не понимала, как люди могут уезжать на лето в южные страны, когда вот оно, настоящее блаженство — не мерзнуть и не мучиться от жары. Что бы она делала, если бы ей довелось жить, например, в Южной Америке или, еще хуже, в Индии?

Только сейчас она сообразила, что прошла пешком приличное расстояние: от Кунгстрэдгердена, где они разговаривали с Бьорном и где она оставила свой велосипед, до Дьюргердена, зеленого острова музеев. Иногда, катаясь по городу на велосипеде, она заезжала на Дьюргерден, но все аллеи здесь вели, казалось, из ниоткуда в никуда, и это не нравилось Малин. Однако сегодня брести по тенистой дорожке в десяти метрах от набережной и слушать, как щебечут птицы, было приятно. Наверное, все было бы по-другому, если бы она снова приехала сюда на велосипеде: с велосипеда зелень казалась безликой, а дорога — однообразной.

Способ передвижения Малин по городу был еще одним предметом споров между нею и Бьорном. Он не упускал случая напомнить, что “постоянное и бестолковое верчение педалей” вредно для танцовщицы и в конце концов изуродует ее ноги. Форма собственных ног вполне устраивала Малин и, вероятно, нравилась и Бьорну — во всяком случае, так он утверждал, когда начинал ухаживать за нею. Но разговоры о том, что ей нужна машина, становились все более настойчивыми. Он никак не желал понимать, что машина ей не по средствам…

ГЛАВА 2

Среди деревьев показался просвет, и Малин увидела большую коробку современного здания. Она бывала в этой части острова, Галарпаркене, всего пару раз, но не узнать музей “Васы” было невозможно — хотя бы по тому количеству туристических автобусов, которые его окружали. Несколько лет назад открытие этого музея стало чуть ли не самым шумным событием года. Музей каждый день показывали в новостях, а главный экспонат, старинный корабль, был изображен на салфетках доброй половины кафе в центре Стокгольма. Ажиотаж был таков, что даже театральные снобы, обычно утверждавшие, что им нет дела до всего остального мира, оживленно обсуждали загадочную историю затопления корабля в семнадцатом столетии.

Малин так и не поняла, в чем, собственно, заключалась загадка: “Васа” был неудачно спроектирован, поэтому не проплыл и километра, унеся с собой на дно пятьдесят человеческих жизней. Значит, мастерство строивших его голландцев сильно переоценивали триста лет назад, вот и все. И когда театральная компания отправилась осматривать отреставрированный корабль, Малин не пошла — к тому времени по телевизору уже показали все закутки и корабля, и музея, но особое внимание при этом почему-то уделяли ресторану.

Перед глазами Малин вновь появилось серое лицо человека, привязанного к дереву. Какая мрачная картина… Вместо того, чтобы развеяться, она, похоже, окончательно испортила себе день. Может, все-таки посмотреть музей? Малин стала припоминать то, что о нем знала: полумрак, рассохшиеся деревянные фигуры, загадочная атмосфера… Корабль, словно дерево, вокруг которого по чьей-то прихоти возвели строительные леса, пронизывает все этажи насквозь: уходит килем под землю и прорастает к последним этажам тремя массивными мачтами. Вряд ли это зрелище способно кого-нибудь развеселить. Но, во всяком случае, хуже уже не будет.

Высокая стеклянная дверь музея выглядела почти зазывно. Так и должно быть, усмехнулась девушка, все-таки “Васа” — главный аттракцион на острове, а может быть, и во всем городе. Миновав многочисленные переборки, отделяющие вход от основного зала, Малин неожиданно оказалась в огромном аквариуме — во всяком случае, таким было ее первое ощущение: прозрачные стены здесь были всюду. Присутствие немногочисленных посетителей в этом стеклянном пространстве почти не ощущалось, и Малин даже подумала, что кроме нее здесь никого нет.

Странно, но корабль она заметила не сразу — он словно придвинулся к девушке, прежде дав ей почувствовать себя одинокой и незащищенной в бескрайнем поле наземного этажа… И лишь после этого угрюмо навис над нею всей своей темной резной поверхностью.

Малин подумала, что архитектор, проектировавший музей, наверняка когда-то делал декорации в театре — чем еще объяснить такие театральные эффекты? И тут же она вновь ощутила, как на нее накатывает неприятное оцепенение, предшествовавшее недавней фантазии. Чтобы избавиться от него, девушка быстро пересекла холл и вплотную подошла к ограде, за которой пол обрывался, уступая место сумрачной махине корабля.