— У кошек девять жизней, он обязательно выживет, — пыталась Малин хоть как-то растормошить соседа.

— Знаешь, ведь он сам пришел ко мне. Сидел такой рыжий оборванец под дверью и истошно орал. Я ему молока дал — он не пьет, и от колбасы отказался, а когда я стал закрывать дверь, он шмыг — и уселся на столе в прихожей. Сразу стал вылизываться, мол, я знаю, как надо выглядеть в приличных домах. Но первое время шкодил ужасно…

— Сколько же он у тебя живет?

— Года три.

Малин и сама уже вспомнила, как еще до начала истории с Бьорном она зашла к Юхану поболтать и увидела у его ног бандита с хитрой мордой, который благодушно сощурился, поглядев на нее, и выгнул спину, продолжая тереться о ногу Юхана. Со временем клочья шерсти по бокам исчезли, грязновато-серые оттенки на шкуре уступили место сверкающим белым разводам, а в повадках кота появилась вальяжность. Малин так и не поняла, почему Юхан назвал его Мимиром[10] — кот никак не походил на скандинавского мудреца, скорее уж, на какого-нибудь храброго портняжку.

— Ты не поверила мне тогда, в ресторане? — По взгляду Юхана Малин поняла, что он колеблется, стоит ли заводить разговор на эту тему.

— Нет… не знаю, это было совсем на тебя не похоже, — растерянно ответила она.

— Как глупо! Я вел себя, как полный идиот, надо было тебе сначала все объяснить… — Он посмотрел куда-то в пол, потом снова поднял голову. — Я действительно уверен, что кто-то или что-то меня преследует. Подожди, позволь мне рассказать, — остановил он Малин, попытавшуюся возразить. — У тебя никогда не возникало чувства, что за тобой следят? Не знаю, как лучше объяснить… Вот на днях я проходил под скалой на Сёдермаларстранд, и вдруг несколько крупных булыжников скатились на тротуар прямо передо мной. Если бы я не засмотрелся на пришвартованный к берегу парусник, то один из них непременно свалился бы мне на голову. Я посмотрел — наверху никого не было. Если ты помнишь это место, там неоткуда взяться гранитным булыжникам такой величины: отвесная скала, которую обтесали больше ста лет назад, и земляной склон. Я ничего не понимаю. Или еще один случай: в супермаркете, здесь, неподалеку, на меня вдруг обрушились двадцатилитровые банки с краской. И я знаю: не окажись я рядом, они так бы и стояли себе спокойно. Хотя, главное, конечно, не это. Не то чтобы я был очень храбрым, но ведь никогда же не шарахался от каждой тени. А теперь я почти все время нахожусь в состоянии паники. Мне страшно выходить на улицу, я стал бояться темноты даже в собственной ванной. Помнишь, в детстве мы часто вылезали на крышу? Сейчас я не могу подойти к окну — у меня кружится голова. Я говорил тебе о моих снах. Они повторяются раз в два-три дня, и каждый раз в них все больше подробностей. Когда я проснулся в дыму, то был почти уверен, что это продолжение сна. Кроме того, теперь мне часто снится “Васа”. Эти статуи, которые ты показывала, покрытые руническими письменами, и я среди них. Мне не вырваться: дерево держит очень крепко. Я знаю, почему там оказался: потому что уже умер.

Все это Юхан говорил с такой спокойной убежденностью, что Малин мысленно ужаснулась. В его голосе слышалась та же обреченность, что мучила в последнее время и ее. Как будто все постепенно приходит в негодность, — подумала она, — и вещи, и человеческие сердца. Первые распадаются на элементы, вторые перестают верить самим себе. Так было с нею, когда она не знала, может ли полагаться на собственное зрение, так случилось с Юханом, превратившимся в дрожащего неврастеника. И, может быть, остальные просто делают вид, что ничего не произошло? Цепочка крупных и мелких предательств, следовавших одно за другим, — это только ее личное невезение или все люди вокруг вдруг стали утрачивать душевную способность, позволявшую считать кого-то другом, кого-то любить?.. Она вспомнила Кристин. Нет, та не сдается. Она не сидела бы сейчас, беспомощно хлопая глазами, а попыталась бы понять, что все-таки произошло с ее соседом.

Юхан судорожно сглотнул.

— Не знаю, но мне кажется, то, что с тобой происходило, как-то связано со всем этим… Как заразная болезнь, если бы заразу можно было подцепить только в одном месте — в музее. Потому что все началось именно там. Ты считаешь, я говорю глупости?

Малин очень живо вспомнила тот день, когда она стояла в музее и не решалась оглянуться на корабль. Что будет, если она расскажет обо всем Юхану? Она только усилит его беспокойство. Если бы она могла быть уверена, что все происходящее — бред ее больной фантазии и результат какого-то нервного истощения у Юхана. Но, вопреки доводам рассудка, где-то на окраинах ее сознания крепло убеждение, что внезапно атаковавшие ее и ее приятеля фантомы горечи и страха — предвестники каких-то важных перемен. Ни объяснить, ни подтвердить это предчувствие она не могла, но и справиться с ним, чтобы вновь видеть вещи так, как раньше, ей было уже не под силу. Оставалось решить, как вести себя дальше: лицемерить, апеллируя к здравому смыслу, которому она сама больше не доверяла, или погрузиться в дебри догадок и интуиции, рискуя не найти обратной дороги.

Юхан откинулся на спинку кухонного диванчика и прикрыл глаза. Сейчас он не выглядел затравленным, только очень вымотанным — на висках и на лбу видны набухшие жилки, веки похожи на бумажные — серые и безжизненные. Разглядывая его, Малин подумала, что безумие выглядит по-другому. Что же с ним происходит, с человеком, который сам про себя говорил, что с ним ничего произойти не может?

Из угла донесся слабый писк — Мимир подавал первые признаки жизни. Малин подвинула поближе к его морде блюдечко с водой — бедняга еще долго не сможет ходить на своих обожженных лапах, он теперь полностью зависит от людей. Кот пару раз чихнул, попытался тряхнуть головой и тут же жалобно мяукнул — видно, волдыри на ушах дали о себе знать. Малин погладила его по шее и спине, в ответ он вытянул лапы и тихо заурчал.

— Можно пока оставить его у тебя? — спросил Юхан. — Я устроюсь у приятеля, а квартиру скоро приведут в порядок, и я его заберу, хорошо?

Девушка согласно кивнула.

После того, как сосед ушел, она еще некоторое время возилась с котом, поправляя ему подстилку и предлагая разные деликатесы. Потом отправилась спать, но сон долго не приходил. Малин лежала на кровати, разглядывая в щель занавески крупные осенние звезды. Она пыталась представить, как Юхан идет вдоль отвесной скалы, а сверху с сухим стуком падают булыжники, словно какая-то неведомая сила специально направляет их движение. И внезапно, без какого-либо перехода, она вспомнила лицо водолаза, с которым пила на набережной кофе. Его лучистые внимательные глаза, и бесконечная тоска в них, когда он рассказывал о гибели своего друга.

Почему он тогда вдруг вспомнил об этой истории? Ах, да, они говорили о необычных находках. Какая-то таблица, понадобившаяся хранителю музея “Васы”. Интересно было бы посмотреть. Может быть, руны пригодились бы для оформления спектакля? Нет, ерунда, на темном фоне они вообще не будут видны. В бредовом сне Юхана тоже были руны…

Малин отчетливо увидела, как заходятся в немом крике воины на корме корабля. От боли нет избавления. Боль, безмолвие, неподвижность — и так будет до скончания веков. Жизнь оставила их слишком давно, но и примирение со смертью не наступит до тех пор, пока не исчезнут с них эти письмена, вернувшись туда, где они были начертаны. С бешеной скоростью завертелась и заплясала перед глазами темная дощечка. Потом видение исчезло, оставив безотчетное чувство вины, причастности к чужой боли.

Малин поднялась с кровати и стала лихорадочно перерывать вещи, пытаясь найти визитную карточку аквалангиста. Пусть это безумие, но она должна понять, что происходит. И если даже эта находка двадцатипятилетней давности, таблица с рунами, не имеет к снам Юхана никакого отношения, ей все равно нужно ее увидеть.

“Йен Фредрикссон” — набрано крупным курсивом, чуть мельче, чем принято на визитках. Номер телефона. Завтра утром она позвонит по нему.

— Йен? Мы познакомились с вами примерно две недели назад, в музее, помните? — Малин старалась не выдать голосом, как глупо она себя чувствует. — Вы рассказывали о дощечке, которую нашли недалеко от корабля. Нельзя ли посмотреть на нее?