Набравшись храбрости, она быстрыми шагами подошла к “Сладкому лотосу” — так назывался ресторан. Юхан сидел за столиком в глубине зала. Он не видел Малин, и девушке показалось, что он чем-то расстроен. Но тут он заметил ее, и выражение его лица сразу изменилось:

— Ты потрясающе выглядишь!

Малин смутилась. Собираясь в ресторан, она провела перед зеркалом почти на час больше, чем обычно. Она старалась одеться нарядно, но так, чтобы это не выглядело вызывающе или, не дай бог, соблазнительно. Девушка понимала, что Юхан наверняка захочет принарядиться сам, и если она оденется повседневно, то сведет его старания на нет. Но она ужасно боялась переборщить, поэтому, после долгих раздумий, остановила выбор на темно-синем костюме, состоявшем из вышитой тонкими цветами блузки с глухим воротом и прямых брюк. Кроме того, в этом костюме она была похожа на китаянку, что соответствовало месту встречи.

Некоторое время они обсуждали меню, при этом выяснилось, что Юхан хорошо разбирается в китайских традициях. Он принялся объяснять разницу между кулинарией северных и южных провинций Поднебесной:

— Южане любят рис и чеснок, а на севере чаще готовят орехи и бобы… — Малин смотрела на него и пыталась услышать в знакомом голосе что-нибудь новое.

— Знаешь, есть китайская поговорка: “Нет ничего несъедобного, но есть плохие повара”, — говорил он, а Малин пришло на ум другое: “Женщина любит ушами”. Обычно так говорят, когда имеют в виду, что женщину легко соблазнить речами. Для Малин же эта фраза приобрела сейчас другой смысл: можно услышать приближение желания, не чужого, когда голос дрожит и меняется, а своего, потому что этот звук вдруг проникает внутрь тела, словно входит с ним в резонанс. — Представляешь, они не едят ни икру, ни селедку… — продолжал Юхан, а она думала: нет, этот голос для нее уже намертво привязан к шелесту пыльных страниц, а не шепоту любовных объятий.

Принесли заказ — холодные креветки, острые соевые проростки и вино. Малин взяла бокал в руку, хотела сказать что-нибудь, но не придумала и просто сделала большой глоток. Юхан тоже отпил из своего бокала. Возникла пауза, во время которой Малин боялась поднять глаза.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — нарушил тишину Юхан. Он смотрел на девушку озабоченно и как-то неуверенно.

Ей захотелось зажмуриться. Сейчас произойдет нечто непоправимое. Собственно, уже произошло. Что бы ни сказал Юхан и как бы потом ни повела себя она, после этого оба они уже не смогут чувствовать себя так естественно, как прежде. Они не смогут не вспоминать этот разговор потом, и это до невозможности осложнит их ровные дружеские отношения.

Малин ожидала, что он начнет с главного, поэтому немного удивилась, когда Юхан сказал:

— Помнишь, что ты мне рассказывала про музей?

Малин поежилась. Она предпочла бы навсегда забыть об этой странной истории. За эти дни с нею больше не приключилось ничего необычного, и даже ее танцевальные фантазии почти прекратились. Ей хотелось верить, что галлюцинация в музее была результатом нервного перенапряжения. Зачем Юхан об этом заговорил?

— Это может показаться бредом, но с тех пор, как мы там побывали, со мной происходят странные вещи. Вчера, например, я наткнулся рукой на деревянную спицу. Вот, видишь? — Юхан протянул ей ладонь с маленькой круглой ранкой. — Ума не приложу, как она оказалась у меня дома, да еще воткнутой в стену рядом с выключателем. И еще эти сны…

Пока он говорил, Малин старалась понять, какое это имеет отношение к ней, и внимательно вглядывалась в лицо приятеля — оно было вполне серьезным.

— Какие сны, Юхан?

— Вот уже несколько дней я вижу один и тот же сон: он начинается на солнечной полянке, мне лет семь, и вокруг резвятся дети. Я знаю, что должен чему-то их научить, хотя все они старше меня… Потом мальчик с завязанными глазами тычет в меня травинкой — и в этот момент я чувствую жуткую боль, словно меня протыкают ножом. И каждое утро я просыпаюсь совсем разбитый, особенно болит то место под ребрами, которого коснулась травинка. Во сне я хочу убежать, но не могу сдвинуться с места, дети окружают меня, мне очень страшно… Я и не думал никогда, что можно так бояться. И вот они кладут меня в лодку, и я плыву в ней, а вокруг меня горит вода и копоть застилает небо… Я просыпаюсь, а страх не проходит, меня просто трясет…

Он посмотрел на Малин и осекся. Ее губы дрожали, а на лице была смесь досады и отвращения.

— Спасибо за бесплатный сеанс психотерапии! Я думала, ты считаешь меня человеком, а не подопытным кроликом! Или ты думаешь, с сумасшедшими надо разговаривать на их языке?

В слезах Малин выбежала из ресторана.

Уже темнело, а она все бродила по кривым аллеям Хумлегердена и никак не могла успокоиться. Ей не хотелось возвращаться домой — Юхан, конечно, теперь будет звонить ей весь вечер, и даже если она заткнет уши, все равно будет слышать его звонки, то телефонные, то дверные. Наверное, он действительно хотел помочь ей, но разве можно так грубо и бесцеремонно вторгаться в чужой внутренний мир, только чтобы потренироваться в практическом психоанализе?! Малин представила себе, что должен думать о ней сосед, если считает, что достаточно каких-то идиотских сказочек про сны, чтобы она ему поверила. Мол, вот видишь, и со мной случаются необъяснимые вещи, это вообще свойственно людям. А теперь давай вместе разберемся, что с нами не так… И она еще думала, что этому человеку можно доверять!

Малин кто-то окликнул, и, оглянувшись, она увидела двух мужчин-арабов. Один из них на ломаном шведском спросил, не знает ли она, в какую сторону Карлавеген. Она объяснила, но эти двое не торопились уходить.

— Фрекен, послушай, — спросил один из арабов с характерным выговором, — можно тебя спросить?

Малин подумала, что раз уж она “фрекен”, то неплохо было бы обращаться к ней на “вы”.

— Я сегодня родился и хотел бы с тобой это отметить. Как тебя зовут? — араб широко заулыбался.

На сегодня это стало последней каплей. После того, как Юхан, которому она так доверяла, вел себя с нею, как последний мерзавец, теперь еще и это “приглашение”… И она взорвалась.

— Хочешь со мной познакомиться?! — Малин кричала, наступая на араба, который был раза в два крупнее ее. — И ты думаешь, я всю жизнь мечтала, чтобы такой вот дебил, как ты, позвал меня “отметить” то обстоятельство, что он только сегодня родился?!

Мужчина оторопело попятился, что-то растерянно бормоча своему другу, а Малин все не унималась. С искаженным от гнева лицом она выговаривала незнакомцу все, что думала о мужчинах, об их идиотских уловках, об их дурацком чувстве превосходства — до тех пор, пока второй араб, потянув неудачника за рукав, не принудил его ретироваться, оставив Малин одну в сгущавшихся сумерках. Дрожа не то от холода, не то от внезапно прорвавшегося наружу бешенства, она пошла в сторону дома.