Большое кровавое пятно на белом халате по форме напоминало карту острова Мадагаскар. Вышитая на халате надпись «Чик-чик» прямо над пятном выглядела злой насмешкой. Казалось, господин Эдгар, как и его клиентка, спит – но ему не снились никакие козлята, ему вообще ничего не снилось. Он был мертв.

Вплоть до этого дня жизнь милосердно оберегала Джефферсона. Никогда еще он не испытывал подобного потрясения, так что реакция его оказалась довольно любопытной. Сперва у него перехватило дыхание, потом он издал странный звук вроде:

– Х-х-х… к-кр-р-ре-е-е-екс… – что можно перевести примерно как: «Ну, ничего себе! Что я вижу?!»

А потом:

– Б-бр-р-р… Хр-р-р-р-р-рик! У-у-у-уй-я-а-а! – что означало примерно следующее: «Кажется, он умер не своей смертью. По-моему, это самое настоящее убийство».

И закончил протяжным и жалобным:

– И-и-и-и-и-ой-ой-ой! – которое можно было приблизительно истолковать как: «Что ни говори, зрелище не из приятных!»

А потом он сделал то, чего ни в коем случае не следовало бы делать: опустился на колени около тела, прошептал: «Сейчас, господин Эдгар, сейчас я это выну…» – взялся правой рукой за ножницы и выдернул их из раны, удивившись, как это оказалось трудно. Если кто думает, что извлечь лезвие из пронзенного тела – все равно что из куска масла, то ошибается: оно сидит крепко!

Этот момент и избрала коза, чтобы пробудиться от сладкого сна, и то, что она увидела, – а именно труп господина Эдгара на полу, а рядом преступника с оружием в руке – не оставляло места сомнению. Она разинула рот во всю ширь и испустила такой пронзительный вопль, что ближайшее зеркало треснуло:

– А-А-А-А-А-А-А-А! Помогите! А-а-а-а-а! Убива-а-а-а-а-а-ют!

Джефферсон выронил ножницы.

– Да нет, мадам, это не я! Я только вошел и…

Договорить ему не удалось: коза завопила еще громче. Видно было, как вибрирует язычок у нее в глотке.

– Он убил господина Эдгара! И меня сейчас убьет! А-а-а-а-а-а-а!

Джефферсон умоляюще стиснул руки:

– Да нет же, мадам, клянусь вам…

Она сорвала колпак и шапочку, обнажив накрученные на бигуди фиолетовые волосы. Метнулась к двери, яростно задергала ручку, но дверь не открылась. Старая коза не стала тратить время на размышления. Уверенность, что она заперта в тесном помещении, как в ловушке, наедине с убийцей, придала ей сил. Отступив метра на два для разбега, она врезалась в дверь плечом вперед, как заправский регбист. Дверь вылетела с первого же удара, коза приземлилась на четвереньки, вскочила, как на пружинах, и помчалась прочь во всю прыть, на какую способны были ее короткие ноги. На бегу она не переставала вопить:

– Вон он! Вон он, уби-и-и-и-и-йца! – указывая пальцем на Джефферсона, который стоял в дверях и твердил: «Да нет же, не я!» – но куда было его голоску против козы с ее луженой глоткой.

Когда Джефферсон увидел, что на ее вопли отреагировали двое молодых козлов и теперь направляются к нему – поначалу шагом, а вот уже и рысью, – он подчинился старому как мир рефлексу: спасаться бегством. Иначе говоря, он пустился наутек, дал стрекача, сделал ноги – назовите это как угодно. Никогда в жизни он так не бегал. Он чувствовал, что ноги под ним двигаются, словно шатуны гоночной машины. От страха у него выросли крылья, да он и вправду испытал ощущение полета, перемахнув одним прыжком щит с надписью «ДОРОЖНЫЕ РАБОТЫ» и яму шириной метра в три. Его преследователям пришлось идти в обход, что дало ему решающую фору. Один из них крикнул вслед: «Стой, Джефферсон!» – но он не замедлял бега, сворачивая направо на каждом углу, чтобы сбить погоню со следа.

Инстинкт – в сочетании, надо признать, с чертовским везением – привел его на какой-то пустырь, где он смог наконец притормозить, укрыться от посторонних глаз. Он привалился к забору, утонувшему в крапиве и бурьяне, – сердце готово было лопнуть, легкие горели огнем. И тут он осознал, что в своем бегстве не переставал приговаривать: «Это не я, это не я…» Он замолчал, переждал несколько минут и, когда окончательно отдышался, повторил:

– Это не я.

Потом заметил, что штаны у него опять мокрые, и на сей раз не от воды. Должно быть, это случилось в тот миг, когда он обнаружил труп. Понятное дело – испуг, шок. Джефферсон чуть не расплакался от стыда. Как повел бы себя Чак, окажись он в таком положении? Не успел он задать себе этот вопрос, как тут же сам на него и ответил: Чак не оказался бы в таком положении.

Джефферсон рискнул глянуть одним глазком в щель забора и увидел, что прямо тут, рукой подать, начинается загородная местность. Конечно, идти в открытую по дороге и думать нечего. А вот стоит ему добраться, например, вон до тех зарослей орешника – и можно срезать путь по полю, а потом лесом. Дома он сообразит, как быть. Первоочередная задача – оказаться в убежище, чтобы все обдумать. Он подбодрил себя энергичным «Держись, ежик!» и полез в дыру между досками.

Не прошло и двадцати минут, как он уже завидел в конце лесной тропинки заднюю стену своего дома – и тут в кармане у него завибрировал мобильник. На экране нарисовалась жизнерадостная рожа свина Жильбера, а потом текст: «Здорово толстяк… Не знаю где ты щас… но домой нехади».

Джефферсон читал на ходу, но тут остановился как вкопанный и набрал:

«Я уже почти дома. Как раз подхожу».

Ответ последовал незамедлительно:

«Незашто непадхади. Давай абратнои в лес. Жди мойево…»